И то, и это. Я механик, я же вижу, что у меня дизеля на соплях работают. Оборудование в любую секунду может выйти из строя, и меня же будут драить, что «ты сорвал поход». Это у них там торпеда всегда пойдет, пушка всегда выпалит, а от меня зависит это дело. Поэтому я дергался и думал: «Полетит-не полетит». Старшина: «Ну как?». — «Ой, товарищ инженер, Вы знаете, там же.» — «Ну, потянем хоть, как по-твоему?» Для нас, механиков, это был ужасный вопрос, потому что мы непосредственно за это отвечали. Мы под любым предлогом старались, чтобы хоть что-то было. Мы, конечно, ждали победы, и готовились уже ко Дню Победы, выпили все, что можно было выпить, жуткое дело. У нас был дипсвязист, такой из старшин, Шиманов, капитан третьего ранга. Сидим мы как-то так горюем, он говорит: «Дурачье, вы ничего не понимаете в браге!».
Медкомиссия была серьезной?
Сразу после конца войны вздумали прививки делать. Был у нас Зяма, главный врач, он провел прививки, но командиры — народ балованный, и они уклонялись, а начальник штаба звонит Зяме и спрашивает: «Как все прошли?». Тот отвечает: «Товарищ начальник штаба, два командира уклоняются». — «Кто такие?». — «Вот такие-то». — «Хорошо, жди, сейчас они придут в санчасть». Так что медкомиссия была строгой. Зяма был шутником, так он этому матросу-санитару говорит: «Ты вот что, возьми такой большой шприц с загнутым концом, и марганцовки нашуруй в ведро и как я скажу, давай». Он набирает. Приходят эти два, Зяму ругают из матери в мать: «Ты что, не мог сказать». Потом на этого краснофлотца «Ну, набирай». Он тррр, они как увидали, и кителя поснимали, и в двери, друг с другом сталкиваются, чтоб каждому быстрей выскочить, кинулись на катера и ушли по лагуне, корабли их там стояли. А Зява хохочет, не может слова сказать, а ему звонит начальник штаба: «Ну как?». — «Товарищ начальник, готов повиниться, так и так.» — «Я Вам шутки не позволю устраивать, Вы что тут, мне докладывать надо, а Вы тут дурака валяете. Мигом с Вашим шприцом или с ведром на палубу, и чтоб там их достать и доложить». Проклятие, хватает это ведро, комедия. Вот так вот и начали мирную жизнь.
Как удался переход между военной и мирной жизнью?
Тяжело, очень тяжело в том смысле, что никто не знал, что делать. У летчиков была волна самоубийств после этого.
От чего это вдруг?
Ну вот так: «А чего делать?». Между прочим, насчет летчиков морских, там командовал авиацией Александр Харитонович Андреев.
А Преображенский?
Нет, Преображенский тут, на Балтике. Его на Север перевели в 1942 году.
Поэтому Вы про летчиков и начали говорить?
Да. С Андреевым Александром Харитоновичем получилась такая история, что я к нему сам подошел. Он видал меня мальчишкой, просто забыл, но может и не заметил, черт его знает. И он на меня смотрит так с недоверием, дескать, а не вру ли я, кто я такой, верно. А ему тогда сказал: «Вы знаете, Александр Харитонович, ведь я помню, как вы прыгали с шестом, а ведь тогда это был вид такой, никто не прыгал». Он так на меня: «Как, Вы помните?» Я говорю: «Да. Я помню, что Вас Бусыгин обыграл». И он мне поверил на сто процентов, ну, кому в голову придет, верно, подумаешь, какой-то там Балтвод, какие-то там прыжки с шестом, а тут я его убил вот этим доказательством.
Переход к мирной жизни.
Да. А переход такой, ну, хорошо, вот и не знали, что делать, не знали.
Какие были идеи?
Дело в том, что тогда сразу указание Сталина поступило о том, что необходимо сохранять кадры и боеспособность, так как все уже заранее намылились там куда-то. Мы, конечно, загрустили, ведь надоело это дело, откровенно сказать, одно и то же, и даже самое Полярное. Что интересно, кормить стали плохо, ведь мы разбаловались, ну как же: «Даешь Варшаву, Дай Берлин!». Мы врезались аж в Крым. И как же называлась эта самая крупа…
Чечевица?
Да. Мы тогда взвыли, что суп и каша из чечевицы. Нам говорят: «Вы что? Развоевались, половина России тут голодные, а вы тут предъявляете, а ну». Позже начальник продовольствия спросил: «Сколько у нас этой чечевицы?». А он говорит: «Еще две баржи стоит». Мы все чуть под стол не полезли, еще две баржи сожрать надо, елки-палки! После этого сразу все вопросы отпали. А так, ну, конечно, начали потихонечку все-таки отплывать, но это было тяжело, дело в том, что непонятно было, что делать. Воевать — когда, где, с кем? Учиться куда-то, куда, как? Сказано «нет», а когда это кончится, непонятно. Семью привозить, обстановочка не очень, чтобы очень, да и у кого она была, а у кого и не было.
Когда Вы женились?
Я женился гораздо позже, в 1948 году. Тогда уже переехал в Ленинград, учился на Косиксе на курсах офицерского состава инженерно-корабельной службы.
