Красношейка полностью

Хелена Ланг быстро везла столик-тележку в палату номер четыре. Окна были открыты, и она вдыхала свежий аромат недавно скошенной травы. Разрушением и смертью сегодня не пахнет. Прошел год с первой бомбардировки Вены. В последние недели бомбили каждую ясную ночь. Хотя госпиталь Рудольфа II стоял в нескольких километрах от центра города, скрытый от войны в зеленом Венском лесу, дым городских пожаров перебивал запахи лета.

Хелена миновала поворот и улыбнулась доктору Брокхарду, тот, похоже, хотел остановиться и поболтать, так что она прибавил шагу. Всякий раз, когда она встречалась с глазу на глаз с Брокхардом, с его неподвижным, сверлящим взглядом из-за стекол очков, она чувствовала себя неуютно. Ее мать никак не могла понять, почему дочь избегает этого молодого, многообещающего врача, тем более что Брокхард был из очень обеспеченной венской семьи. Но Хелене не нравился ни Брокхард, ни его семья, ни попытки матери использовать ее как обратный билет в приличное общество. Мать считала, что во всем, что произошло, виновата война. Война была виновата в том, что отец Хелены, Генрих Ланг, потерял своих еврейских заимодавцев так внезапно, что не смог расплатиться с другими кредиторами в условленные сроки. Но проблемы с деньгами заставили его импровизировать, он написал своим еврейским банкирам, чтобы они перевели арестованные австрийским правительством облигации Лангу. Так что теперь Хенрик Ланг сидел в тюрьме за сговор с врагами рейха – евреями.

В отличие от матери, Хелена скучала больше по отцу, чем по тому положению, которое занимала семья. Она, например, вовсе не тосковала по пышным банкетам, с их полувзрослыми светскими беседами и вечными попытками пристроить ее за какого-нибудь богатенького, избалованного мальчика.

Она посмотрела на часы и ускорила шаг. Маленькая птичка, которая, должно быть, залетела через открытое окно, сидела сейчас высоко под потолком на одном из абажуров и беззаботно пела свою песенку. В такие дни Хелене даже не верилось, что там, снаружи, идет война. Может, оттого, что эти плотные ряды елей надежно отгораживали от всего, что не хотелось бы видеть. Но стоило зайти в какую-нибудь палату, тут же становилось понятно, что это была иллюзия мира. Вместе с исковерканными телами, истерзанными душами раненых солдат сюда приходила война. Поначалу Хелена выслушивала их истории, твердо уверенная в том, что ей хватит стойкости и веры, чтобы облегчить их страдания. Но все рассказывали одну и ту же бесконечную, кошмарную сказку о том, что приходится пережить человеку в этом мире, какие муки уготованы тем, кто выживет. Только мертвым сейчас легко. Так что Хелена перестала слушать их. Она просто притворялась, что слушает, пока меняла бинты, мерила температуру и давала им лекарства и еду. А когда они спали, она старалась даже не смотреть на них, потому что их лица продолжали их рассказы даже во сне. Она читала страдания в бледных молодых, совсем мальчишеских физиономиях, жестокость – в огрубевших, суровых лицах и желание умереть – в исковерканных болью чертах того, кто только что узнал, что ему отрежут ногу.

Но все равно она шла легкими, быстрыми шагами. Может, потому что было лето, может, потому что доктор только что сказал, какая она сегодня красивая. Или все дело в этом норвежском пациенте в четвертой палате, который скоро улыбнется ей и скажет «Guten morgen»[31] на своем смешном ломаном немецком. Потом он будет завтракать, подолгу глядя на нее, пока она будет ходить от кровати к кровати, обходя других больных, каждого ободряя парой теплых слов. И каждые пять-шесть секунд она будет оборачиваться на него, и, если он улыбнется ей, она улыбнется ему в ответ и продолжит свою работу, как будто ничего не происходит. Ничего. И вместе с тем для нее это – все. Только мысль об этих коротких взглядах поддерживала ее все эти дни и придавала ей силы смеяться, когда ужасно обгоревший капитан Хадлер, лежавший на койке у двери, шутливо спрашивал, когда же с фронта пришлют его гениталии.

Она прошла через вращающуюся дверь четвертой палаты. Солнечный свет, переполнявший помещение, окрасил все в белый цвет: стены, потолок, простыни – все сверкало. «Прямо как в раю», – подумала она.

– Guten morgen, Helena.

Она улыбнулась ему. Он сидел на стуле у кровати и читал книгу.

– Ты хорошо выспался, Урия? – весело спросила она.

– Как медведь, – ответил он.

– Медведь?

– Да. В этой… как это по-немецки? Ну, где они спят зимой?

– А, берлога.

– Да, в берлоге.

Они оба рассмеялись. Хелена знала, что все пациенты смотрят на них, что ей нельзя уделять ему больше времени, чем остальным.

– А голова? Сегодня получше, да?

– Да, все лучше и лучше. Я, видишь, скоро стану таким же красивым, каким был раньше.

Она помнила, каким он к ним попал. Тогда казалось, ему просто не выжить с такой дырой во лбу. Она подошла, чтобы налить ему чаю в кружку, но нечаянно опрокинула ее.

– Эй! – рассмеялся он. – Ты что, вчера допоздна танцевала?

Она подняла голову. Он весело подмигнул ей.

– Да, – сказала она и покраснела оттого, что так глупо соврала.