– А что вы тут танцуете, в Вене?
– Я хотела сказать, нет, я вовсе не танцевала. Я просто поздно уснула.
– Вы же тут танцуете вальс. Ну да, венский вальс.
– Да, это верно, – сказала она, глядя на градусник.
– Так. – Он встал и запел. Остальные смотрели со своих коек. Песня была на незнакомом им языке, но он пел таким теплым, красивым голосом. А самые здоровые пациенты одобрительно кричали и смеялись, глядя, как он кружит по комнате маленькими, осторожными шагами, отчего пояс его халата сполз на пол.
– Сейчас же сядь обратно, Урия, или я отправлю тебя прямо на Восточный фронт! – крикнула она строго.
Он послушно подошел и сел. На самом деле его звали не Урией, но он настаивал, чтобы его называли именно этим именем.
– А ты можешь рейнлендер? – спросил он.
– Рейнлендер?
– Это такой танец, который пришел к нам с Рейна. Хочешь, я покажу тебе?
– Ты будешь сидеть, пока не поправишься!
– А потом я поеду с тобой в Вену и научу тебя танцевать рейнлендер.
Он любил сидеть на веранде в солнечные дни, и у него уже был приличный загар, так что на его веселом лице сейчас ярко сверкали белые зубы.
– Я думаю, ты уже достаточно поправился, чтобы отправить тебя обратно на фронт, – парировала она, но все равно на ее щеках проступил румянец. Она встала, чтобы продолжить обход, но он вдруг взял ее за руку.
– Скажи «да», – прошептал он.
Она звонко рассмеялась и, отмахнувшись от него, подошла к соседней кровати. Сердце маленькой птичкой пело у нее в груди.
– Ну? – сказал доктор Брокхард, оторвав взгляд от бумаг, когда она вошла в его кабинет. Как обычно, она не смогла понять, чем было это «ну?»: вопросом, вступлением к более длинному вопросу или просто междометием. Поэтому она ничего не ответила и просто встала у двери.
– Вы меня спрашивали, доктор?
– Почему ты продолжаешь говорить мне «вы», Хелена? – Брокхард вздохнул и улыбнулся. – Господи, мы же знаем друг друга с детства.
– Зачем вы меня вызывали?
– Я решил, что норвежца из четвертой палаты пора выписывать.
– Ясно.
Она никак не отреагировала на это – с чего? Люди находятся здесь до тех пор, пока не выздоровеют. Или не умрут. Это больничные будни.
– Пять дней назад я сообщил об этом в вермахт, и уже получили новое распоряжение.
– Быстро. – Ее голос был ровным и спокойным.
– Да, там крайне нужны новые бойцы. Мы будем сражаться до конца.
– Да, – сказала она. И про себя подумала: «Мы будем сражаться до конца, а ты, двадцатилетний парень, сидишь тут, в ста милях от фронта, и делаешь работу, с которой справился бы семидесятилетний старик. Спасибо герру Брокхарду-старшему».
– Я думал попросить тебя передать ему эту новость, вы, кажется, нашли общий язык.
Она уловила его изучающий взгляд.
– А все-таки что ты в нем нашла, Хелена? Чем он отличается от остальных четырехсот солдат, которые лежат в этом госпитале? – Она хотела возразить, но он опередил ее: – Извини, Хелена, это, конечно, не мое дело. Но просто из природного любопытства. Мне… – он взял ручку, повертел ее перед собой кончиками пальцев, обернулся и выглянул в окно, – просто интересно, чем тебе так понравился этот иностранный авантюрист, который предал собственную страну, чтобы только добиться благосклонности победителя. Понимаешь, о чем я говорю? Кстати, как там дела у твоей матери?
Хелена сглотнула, прежде чем ответить:
– Вам не стоит беспокоиться о моей матери, доктор. Если вы дадите мне это распоряжение, я передам ему.
Брокхард повернулся к ней. Он взял письмо, которое лежало перед ним на письменном столе.
– Его отправляют в Третью танковую дивизию в Венгрию. Знаешь, что это означает?
Она наморщила лоб:
– Третья танковая дивизия? Он доброволец войск СС. Почему его приписывают к регулярной армии вермахта?
Брокхард пожал плечами:
– В такое время каждый должен делать все, что может, и выполнять те задачи, которые ставятся. Или ты не согласна, Хелена?
– Что вы имеете в виду?
– Он ведь пехотинец? Значит, он будет бежать за этими танками, а не сидеть в них. Один мой друг – он был на Украине – рассказывал, что они каждый день стреляют по русским, пока пулеметы не раскаляются, что трупы лежат уже горами, а этот людской поток не ослабевает, и ничто не может остановить наступления.
Она едва не вырвала это письмо из рук Брокхарда и не разорвала его на кусочки.
– Может, такой девушке, как ты, стоит быть благоразумнее и не привязываться так к человеку, которого ты наверняка больше никогда не увидишь. Эта шаль тебе очень идет, Хелена. Фамильная вещица?
– Я приятно удивлена вашим сочувствием, доктор, но смею вас уверить, что оно совершенно излишне. Я не питаю никаких особенных чувств к этому пациенту. Время подавать обед, так что, если позволите…
– Хелена, Хелена… – Брокхард покачал головой и улыбнулся. – Ты и вправду думаешь, что я слепой? Ты думаешь, мне легко смотреть, какие это тебе причиняет страдания? Близкая дружба между нашими семьями заставляет меня ощущать какую-то особую связь между нами. И это сближает нас, Хелена. Иначе я не стал бы разговаривать с тобой так доверительно. Извини, но ты не могла не понять, что я питаю к тебе некоторые теплые чувства, и…
– Хватит!
– Что?
