Имя Андре Брокхарда было ядом у нее на языке, и она выплюнула его. Вместе со всем остальным: сказала ему о той доверенности, о том, что мать могут выкинуть на улицу и что отец иначе не сможет вернуться к нормальной жизни, и о Беатрисе, которой больше некуда будет деться. Да, в какой-то момент она все это сказала, но когда? В соборе? Или позже, когда они бежали к Филарморникерштрассе, где тротуары были покрыты осколками кирпича и стекла, а языки пламени из окон старой кондитерской освещали им путь к огромной, но сейчас безлюдной гостинице. Оказавшись внутри, они зажгли спичку, взяли первый попавшийся ключ со стены и побежали вверх по лестницам, покрытым такими толстыми коврами, что их топота совсем не было слышно. Казалось, привидения притаились в коридоре возле 342-го номера. Но вот они уже держат друг друга в объятиях, срывают друг с друга одежду, как будто и она тоже загорелась, и когда она почувствовала его дыхание на своей коже, она оцарапала его в кровь, а потом поцеловала ранки. И постоянно повторяла, так что это стало звучать как заклинание: «Мы не можем быть вместе».
Когда сирена умолкла, давая понять, что на этот раз бомбежка окончена, они лежали, крепко обнявшись, на окровавленных простынях, и она плакала.
И все слилось в этом сплетении тел, а потом они заснули и видели сны. Что случилось в реальности, а что – только в ее сне, она не знала. Она проснулась среди ночи от шума дождя и оттого, что каким-то образом почувствовала, что его нет рядом, подошла к окну и посмотрела вниз, где дождь смывал с улиц пепел и грязь. Вот вода уже перехлестнула края тротуаров, вот чей-то открытый зонтик плывет по улице по направлению к Дунаю. Она подошла к кровати и опять легла спать. Когда она проснулась в следующий раз, за окном было светло, улицы высохли, а он лежал рядом, затаив дыхание. Она посмотрела на часы на ночном столике. До отправления поезда оставалось два часа. Она провела рукой по его лбу.
– Почему ты не дышишь? – прошептала она.
– Я только что проснулся. А ты тоже не дышишь.
Она прижалась к нему. Он был голый, теплый и потный.
– Значит, мы умерли.
– Да, – коротко ответил он.
– Ты уходил.
– Да.
Она почувствовала, как он дрожит.
– Но теперь ты вернулся, – сказала она.
Харри остановил машину у одного из бараков, в единственной ложбинке, которую смог найти в плоском как блин портовом районе Бьёрвика. Внезапная оттепель растопила снег, и ненадолго установилась приятная, солнечная, теплая погода. Контейнеры стояли, взгромоздясь друг на друга, будто гигантские кубики «Лего», и в ярком солнечном свете отбрасывали четкие тени на асфальт. Он шел между контейнеров. Судя по надписям и знакам, они прибыли из далеких мест: Тайвань, Буэнос-Айрес, Кейптаун. Харри остановился у края пристани, закрыл глаза и погрузился в размышления, вдыхая запах морской воды, нагревшейся на солнце смолы и работающего дизеля. Снова открыв глаза, Харри увидел проплывающий мимо датский паром. Он походил на холодильник. Плавучий холодильник, который возит туда-сюда одних и тех же людей.
Харри понимал, что уже слишком поздно искать тут следы встречи Хохнера с Урией, он даже не знал наверняка, здесь ли они встретились. Это вполне могло произойти и в Филипстаде. Но он все равно надеялся, что сможет найти здесь что-нибудь полезное, получить импульс к размышлениям.
Он пнул борт катера, нависший над пристанью. Может, раздобыть себе летом лодку и прокатиться по морю с отцом и Сестрёнышем? Отцу надо хоть иногда выбираться из дома, этот некогда общительный человек совершенно замкнулся в себе после того, как восемь лет назад умерла мама. А Сестрёныш и так нигде не бывает, хотя с виду по ней не скажешь, что у нее синдром Дауна.
Между контейнерами приземлилась птица. Лазоревка. Лазоревка за час может пролететь 28 километров. Это он знал от Эллен. А кряква – 62 километра. И ничего: жизнь у них обстоит примерно одинаково. Нет, пожалуй, с Сестрёнышем все не так страшно, куда больше Харри опасался за отца.
Харри попробовал сосредоточиться. Все, сказанное Хохнером, он изложил в докладе, слово в слово, но теперь пытался вспомнить его лицо, чтобы попытаться понять, что тот не сказал. Как выглядел Урия? От Хохнера удалось добиться не слишком многого, но когда кого-нибудь описываешь, первым делом рассказываешь о самом необычном, о том, что бросается в глаза. А Хохнер первым делом сказал, что у Урии голубые глаза. Навряд ли Хохнер считает голубые глаза такой уж редкостью, а значит, у Урии не было очевидных увечий, особой манеры говорить или двигаться. Он знает и английский и немецкий, бывал в Германии, в каком-то Зеннхайме. Харри проводил паром взглядом. Ушел. А может, Урия был моряком? Харри смотрел по карте, даже по карте Германии, но никакого Зеннхайма не нашел. Может, Хохнер просто придумал его? Но не важно.
