Она снова рассмеялась. И Харри подумал, что готов говорить самые идиотские на свете вещи, чтобы она так смеялась. Но взял себя в руки и рассказал кое-что серьезное о своей жизни, дойдя до действительно неприятных вещей, вдруг понял, что не так уж их и много. И, так как она по-прежнему слушала его с интересом, он рассказал еще об отце и о Сестрёныше. Почему все повествования о себе он заканчивает рассказом о сестре?
– Наверное, хорошая девчонка, – сказала Ракель.
– Самая лучшая, – кивнул Харри. – И самая храбрая. Ее никогда не пугает неизвестность. Она живет, как летчик-испытатель.
Харри вспомнил случай, когда Сестрёныш рассказала ему об одной квартире на Якоб-Оллс-гате, которую видела в разделе «Недвижимость» в газете «Афтенпостен». Ей понравились обои – похоже на ее детскую в Оппсале. И она купила ее на аукционе за двадцать тысяч крон – рекордная цена за квадратный метр в Осло в то лето.
Ракель Фёуке так смеялась, что пролила текилу на пиджак Харри.
– Самое лучшее в ней – это то, что, даже когда ее самолет разбивается, она лишь стряхивает с себя пыль и – вперед, навстречу новым приключениям.
Она протерла его пиджак платком.
– А ты, Харри? Что ты делаешь, когда твой самолет разбивается?
– Я? Ну-у… Первое время просто лежу. Но потом снова встаю, другого выбора все равно нет.
– В этом что-то есть, – сказала Ракель.
Он глянул на нее: смеется? В ее глазах блестел озорной огонек. Она тоже излучала энергию, но не похоже, чтобы ее самолет разбивался.
– Теперь ты расскажи что-нибудь, – попросил Харри.
У Ракели не было сестер – она была единственным ребенком. Поэтому она стала рассказывать о своей работе.
– А мы тут редко кого-то ловим, – говорила Ракель. – В основном дела решаются по телефону или на фуршете в посольстве.
Харри криво улыбнулся:
– И как же решалось дело с тем секретным агентом, которого я подстрелил? – спросил он. – По телефону или на фуршете?
Ракель в задумчивости посмотрела на Харри, выудила из стаканчика кусочек льда и, держа его двумя пальцами, подняла к глазам. Капелька воды сбежала по ее ладони, проскочила под тонким золотым браслетом и потекла вниз, к локтю.
– Ты танцуешь, Харри?
– По-моему, я только что минут десять говорил, как я ненавижу танцы.
Она снова склонила голову набок.
– Я спрашиваю, не потанцуешь ли ты со мной?
– Под эту музыку?
Из динамиков лилась вязкая как сироп саксофонная вариация мелодии «Let It Be».
– Думаю, ты выдержишь. Считай, это для разогрева – перед танцем с Линдой.
Она мягко положила руку ему на плечо.
– Мы флиртуем? – спросил Харри.
– Что, инспектор?
– Прошу прощения, но я туго понимаю скрытые намеки, поэтому и спрашиваю: это флирт?
– Я об этом никогда не задумываюсь.
Харри положил руку ей на талию и неуверенно шагнул на танцпол.
– Такое ощущение, как будто теряешь девственность, – сказал он. – Но это неизбежно: рано или поздно это приходится делать каждому норвежцу.
– Что ты имеешь в виду? – рассмеялась она.
– Я имею в виду: танцевать с коллегой на корпоративной вечеринке.
– Я тебя не заставляю.
Харри улыбнулся. Да даже если бы сейчас на гавайских гитарах играли «Танец маленьких утят» задом наперед, он полжизни отдал бы за этот танец.
– Подожди, что это у тебя?
– Это не пистолет, это я так рад тебя видеть. Секундочку…
Харри отстегнул от пояса мобильный телефон, отпустил Ракель, и та отошла обратно к динамику. Когда Харри вернулся к ней, она протянула к нему руки.
– Надеюсь, за нами тут никто не подглядывает, – сказал Харри. И хотя Ракель уже сто раз слышала эту затрепанную полицейскую остроту, она тихо засмеялась в ответ.
Эллен не вешала трубку, пока соединение не прекратилось. Харри не отвечал. Потом она набрала его номер снова. Эллен стояла у окна и смотрела на улицу. Никакой машины не было. Конечно, не было, просто ей сейчас всюду мерещилась опасность. Том, наверное, едет домой, скоро ляжет в свою постель. Или не в свою.
После трех неудачных попыток дозвониться Харри Эллен решила набрать номер Кима. Голос у него был усталый.
– Я отпустил машину только в семь вечера, – пожаловался Ким. – Двадцать часов разъезжал по городу.
– Сейчас только ополоснусь и приду, – сказала Эллен. – Просто хотела узнать, дома ли ты.
– Какой-то у тебя странный голос. Что-то случилось?
– Нет, ничего. Я подойду минут через сорок пять. Кстати, не одолжишь мне свой телефон? До завтра.
– А ты не заскочишь по дороге в «Севен-элевен» на Мерквейен за сигаретами?
– Хорошо. Я вызову такси.
– Зачем еще?
– Потом объясню.
– Знаешь, сегодня уже суббота? Даже и не пытайся дозвониться до центрального таксопарка. Да можно сюда добежать за четыре минуты.
Эллен колебалась.
– Послушай, – сказала она.
– Что?
– Ты меня любишь?
Он тихо засмеялся, и Эллен представила себе его полуприкрытые сонные глаза и тощее, измученное тело под одеялом в убогой квартирке на Хельгесенс-гате. Там прекрасный вид на реку Акерсельву. И все остальное тоже прекрасно. На мгновение Эллен почти забыла про Тома Волера. Почти.
– Сверре!
Мать Сверре Ульсена стояла под лестницей и вопила во всю мочь. Она всегда так кричала, сколько себя помнила.
– Сверре! Тебя к телефону!
