Конечно, и здесь есть свои но – цензура внутренняя и внешняя (особенно в военное время), вынужденная краткость, ограниченность сведений, просто неумение ясно излагать свои мысли. Таково подавляющее большинство писем. Но не в том случае, о котором пойдет речь. Ибо автором письма, обширные фрагменты которого будут приведены ниже, был Василий Маклаков, один из самых блестящих русских людей ХX века. Маклаков, прежде чем уйти в политику, был одной из самых ярких звезд русской адвокатуры. В 1905 году участвовал в создании партии кадетов, был депутатом Государственной думы II, III и IV созывов. Будучи членом ЦК партии кадетов, которая считалась партией левых либералов, находился в ней на самом правом фланге. Считался одним из лучших – многие считали его самым лучшим – ораторов России. Был ярким публицистом, блестяще говорил по-французски. В 1917 году Временным правительством был назначен главой русской дипломатической миссии во Франции, но прибыл к месту назначения на следующий день после большевистского переворота. Несмотря на то что Маклаков оказался послом без правительства, французское правительство считало его законным представителем России, которая «была и будет». Де-факто (а в случае с правительством Врангеля и де-юре) представлял в Париже интересы всех антибольшевистских правительств.
Маклаков дважды ездил в Россию: один раз в 1919 году, к Деникину, другой раз – в Крым, к Врангелю. По итогам этой поездки он составил неформальный «отчет» в виде длиннейшего (в оригинале – свыше 50 машинописных страниц) письма своему другу и во многом единомышленнику российскому послу в Вашингтоне Борису Бахметеву. По сути, это письмо – «моментальный снимок» врангелевского «острова Крым», последнего бастиона и последней надежды Белого движения. Термин «остров Крым» навеян романом Василия Аксенова, и использовать это название, когда речь идет о событиях прошлого, неисторично. Но в данном случае оно уж больно хорошо и точно, и надеюсь, читатели меня простят. По счастью, Маклаков диктовал, а не собственноручно писал свои письма (печатать на машинке он не умел). По счастью – во-первых, потому, что его почерк был чудовищен, и его корреспонденты, если письма были написаны им самим, чаще догадывались (с разным успехом) о содержании писем, нежели могли разобрать их текст. Во-вторых, то, что письмо писалось под его диктовку, в какой-то мере позволяет ощутить своеобразие маклаковской речи.
Семнадцатого сентября 1920 года парижская газета «Последние новости» проинформировала читателей, что накануне российский посол в Париже выехал в Крым и пробудет там около недели. Шестого октября там же появилось сообщение, что Маклаков выехал из Севастополя в Париж, 7 октября он добрался до места, а 13‐го появилось скупое, в три абзаца, интервью посла. В нем Маклаков констатировал, что «положение в Крыму благополучно. Многое издали трудно понять; отдельные факты, вне обстановки, представляются только иллюстрацией к предвзятым выводам. А к ним мы всегда были склонны».
Итак, 21 октября 1920 года, через две недели после возвращения, Маклаков воспроизвел свои впечатления и размышления о Крыме в письме к Бахметеву. Привожу обширные и наиболее интересные фрагменты этого письма:
