За неуспеваемость исключают беспощадно, остаются только лучшие. За грубость офицеру наказывают, при злостных повторениях — исключат без оговорок. Золото лейтенантских погон должно лечь на плечи лучших…
А майор Хлебников воевал. Не помню, по какому поводу он сказал о летних месяцах сорок первого: «Земля корчилась от боли …»
В своей чёрной форме я сливаюсь с забором. Выгнал меня на двор первый дождь. И не дождь, а ливень. Горячий ливень — такие здесь случаются лишь в июне. И в коридоры по лестнице вползает тягучая смолистая горечь. И я сбежал навстречу запахам. А находиться здесь, в эти часы, запрещёно. Но как хлестали струи, гремел гром и беспомощно мотались тополя! Ветер в порывах такой мощный, что кажется уносит молнии…
Я сижу лицом к училищу. За распахнутыми окнами срединной части корпуса в помещёниях старших рот — яркий свет, суета, гвалт.
В правом крыле у малышей — окна холодно-чёрные, у них отбой на час раньше. Желтовата ниточка дежурного света по этажам, где коридоры. У чугунных, упрямых на усилие ворот поскрипывает протезом сторож. Мигает огонёк цигарки.
С ветвей опадают капли. Смахиваю воду и сажусь на скамейку, однако, тут же подмокаю, разве всю воду смахнёшь: скамейка изрезана и копит воду.
Ночь уже без туч, бездонно-открытая, натеплённая запахами. Мне милы лунный свет, прямое солнце, рассветное стояние дня, напор ветра в степи. Я наслаждаюсь долгим бегом, послушностью мускулов, набуханием мускулов. Радостно разгонять в гребках воду и терять берег …
— Воронин? Рожков?… Суворовец!
Окрик офицерский. Поднимаюсь. Не разгляжу, но кто-то в дверях овощного склада.
— Я, старший вице-сержант Шмелёв!
— Ко мне!
— Слушаюсь!
Капитан Бравич! Жирноватый, рыхлый, а ножки сухие, и рост — мне до плеча. Он, кто же ещё… Ишь,
— Подзаправиться есть желание?
— Так точно, товарищ капитан.
— Разгружай машину!
Только теперь замечаю «полуторку» — вплотную у входа в подвал.
— Разрешите в помощь суворовца Штиглица?
— Одна нога здесь — другая там!
— Слушаюсь, товарищ капитан.
Я и не стараюсь придержать дверь. Вдогонку ухает на все этажи, а поздно, я уже над дежуркой перед актовым залом. На мою рысь никто не обращает внимания: наш способ передвижения.
Шепчу Кайзеру, Он торопливо укладывает книги. Даже в спешке опрятен, дас ист китч!
А на ремне висела шашка и укротителя — змея!..
Выпевает куплеты Иоанн, нелепейшие по смыслу, зато собственного сочинения.
Повалясь щекой на учебник геометрии, придрёмывает Николка, невинно розовата белая щека и губаст сном рот. Андрюшка Голицын холит вихор, прежде чем натянуть сеточку. Платоша Муравьёв и Сашка Измайлов изводят чёрные сухари над докладом Маленкова. У Сашки от табака желтоваты кончики пальцев. Вася Татищев, в который раз, любуется репродукцией «Трёх граций» Кановы. Лёвка Брегвадзе натужно сопит за его плечом. Бесцельно бродит по классу Генка Ляпунов. Бронтозавр давит угри над зеркальцем.
Олег Демидов решает задачи по геометрии: не успел на самоподготовке. Я завидую Олегу, у него радикулит. Что это, не ведаю, но каково звучит: ра-ди-ку-лит! Зато у меня в кармане полтора месяца лежал пирамидон. Название тоже звучит: пи-ра-ми-дон! Я ровно через три дня на глазах у всех глотал таблетку за завтраком: от головной боли, которой никогда не маялся, как и любой из нас. Как же завидовали мне! У Шмеля голова болит!..
Опять схватываю настроение ночи. Окна — в мягкий, зыбкий провал её. Окна старинные — на три метра, а за ними — эта сказочно-лучистая чистота огней, будто сверлят ночь. И запахи!..
Отчего в памяти самые лучшие слова? Отчего этих слов больше, больше? Где хранились? Что ждут от меня?…
— Вот такие мне и нужны, — с одобрением принимает нас капитал Бравич, повелитель всех продуктовых складов училища.
В подвале болезненно сыро. Лампочки на голых шнурах — по всему бетонному подземелью. Овощи в дощатых стойлах кучами. Ближе к нам — капуста! Её ж в помойку надо, а не нам… Ну и дух…
Мы распоясываемся, скидываем гимнастёрки.
— Подсобные рабочие упились, —
Нательные рубахи завёртываем внутрь гимнастёрок, и всё складываем на стулья возле стола. Стол начпрода — у самой лестницы.
— Приехали — на ногах не стоят, ангелы. Завтра поговорим!.. А вы, ребята, растасуйте машину — натешу по высшему разряду. Сметаной не брезгуете?
— Так точно, не брезгуемм! — лает в ответ Кайзер, почти молитвенно прижимая руки к груди.
Отмечаю: клеть для моркови шагах в десяти от лестницы — стало быть, без лишней «ишачки».
