Никакой реакции. Кир все так же цеплялся за подоконник.
Антон, на глазах теряя терпение, шаг за шагом крадучись приближался к объекту.
– Ну, в любом случае, парень, тебе придется поехать с нами. А нам нужно пообщаться с твоим папашей. Разговор закончен, пошли.
Он попытался ухватить Кира за ремень джинсов, но тот отпрянул в сторону и забился между стенкой и плитой.
– Так, я поеду с ним, – объявил Маго. – Он же мой брат! Я за него отвечаю. И буду это… отстаивать его интересы.
Кинебомба глянул на своего любимчика с уважением.
– Ладно, только пообещай своих номеров не проделывать. – Он выразительно изобразил пальцами кидательное движение. – И с матерью чтобы созвонился, если дело затянется. Уговор?
– Уговор!
Виктория бродила по квартире, изнывая от тоски и злости на весь мир. Ей было тошно, скучно! Отец еще с утра уехал навещать свою больную жену. «Мою мать», – напомнила себе девочка, но ровно ничего не испытала. Не знала она прежде никакой матери и ничего, жила себе отлично. А про болезни и больных людей она даже фильмы всегда отказывалась смотреть.
Отец предложил ей пока пожить в комнате сестры либо сразу занять пустующую гостевую комнату и начать там обустраивать все на свой вкус. Утром, уезжая, суетливо выложил на столешницу пачку денег, сказал:
– Прости, Викуся, как человек старой закалки, предпочитаю наличные. Можешь уже начинать заказывать нужные вещи. Даю тебе карт-бланш, милая. Прости, что еду к нашей маме без тебя (девочка внутренне похолодела), но она пока очень слаба. Потрясение может оказаться роковым. Но я сегодня же посоветуюсь с ее лечащим врачом, как нам начать ее готовить к такой невероятной радости.
Когда он наконец умчался, Виктория облегченно выдохнула и утерла моментально взмокший лоб. К деньгам она не прикоснулась, потому что в принципе никогда не имела дело с наличными, а в российских купюрах не разбиралась вовсе. Виктория не понимала, хватит тут денег на обстановку комнаты или на одну пиццу с морепродуктами – горничная Наташа иногда заказывала и ее потихоньку угощала. Да и как обставлять такую комнату? Чуланчик какой-то, даже ее пианино не войдет. У Прайда обслуга постыдилась бы в такой тесниться.
Больше всего Виктория хотела домой, к Павлу, в привычную жизнь. Она с тоской поглядывала на мобильник – вдруг он позвонит, и можно будет повернуть разговор, чтобы позвал назад. Настоящему отцу она напишет потом сообщение, объяснит, что такая жизнь для нее совсем-совсем не годится.
С горя забрела в комнату родителей, такую же убогую, как все вокруг. Прошла, аккуратно огибая мебель, брезгуя чего-то коснуться. На одной из прикроватных тумб лежало что-то нестандартного размера, Виктория одним пальцем откинула мягкую пушистую обложку. Это оказался альбом с фотографиями – она о таких слышала, но никогда не видела. Наверное, отец рассматривал перед сном, двуспальная кровать с этого края была застелена второпях, тогда как вторая половина выглядела безупречной.
На первом снимке она увидела родителей совсем молодыми, смешными, в странных одеждах. Отец, кажется, совсем потерял голову, потому что наглаженная рубашка с галстуком у него была заправлена в спортивные штаны с лампасами, дальше шли светлые носки и щегольские полуботинки на высокой платформе. И все равно он был ниже матери, статной, улыбающейся. На ней было просторное, белое с желтыми цветами платье, волосы заплетены в косу и уложены вокруг головы. Она внимательно и радостно смотрела на отца, сжимавшего в руках какой-то сверток.
«Это же я, – догадалась Виктория. – Это же меня забирают из роддома».
На следующих страницах она имела возможность рассмотреть себя новорожденную во всех ракурсах: в кроватке, в ванночке, в манеже. Но чаще всего – на руках у кого-то из родителей, похоже, там она и находилась бо́льшую часть времени. Вика не досмотрела альбом, потому что сердце заныло и дышать стало тяжело, переносицу сдавило от близости слез. Очень захотелось пить. И есть. Ах да, она ведь даже не завтракала.
Девочка поплелась на кухню. Что-то отец ей с утра объяснял про микроволновку и про то, как плиту включать. Предлагал разогреть рагу – он приготовил его вчера вечером и очень, похоже, своим блюдом гордился. Или сделать омлет, или… Но Виктория никогда в жизни не готовила себе еду. Взяла в руки яйцо и едва не выронила от брезгливости – холодное, грязное, фу! Поразмыслив, она решила выйти на улицу и отыскать приличное место, где можно поесть. Типа ресторанов, в которых они с Павлом часто бывали за границей. Правда, она не знала, есть ли такие в России и можно ли туда без опаски заходить. Отец ключи ей оставил, но просил лучше сидеть дома. В крайнем случае – воспользоваться такси. Правда, он забыл рассказать, как это делается.
Тут Виктория решилась все же позвонить Павлу, и предлог нашелся: она спросит о ситуации в городе, а заодно о другой Виктории и даже, ради интереса, нашелся ли мерзкий Кир. Вот бы нет, хоть какая-то радость.
Павел ответил сразу, но говорил торопливо, отрывисто – так он всегда показывал, что занят.
