Очень обеспокоен был Гашек в те дни тем, что газеты, другая политическая литература плохо распространяются в армии. И пишет статью «Чем болен аппарат экспедиции», опубликованную 22 октября в «Вестнике Поарма 5». Резко критикует «тыловых крыс», которые не заботятся о широком использовании печати в политическом воспитании красноармейцев. Она для них, пишет автор, служит порой «оберточной бумагой для полученных продуктов из хозчасти».
Статья вышла за два дня до отъезда. Это было последнее публицистическое произведение Гашека в советской печати.
24 октября в приказе по политотделу Пятой армии говорилось: «Откомандированного в распоряжение ПУР политинспектора т. Гашека Ярослава исключить из списка Поарма с 24/Х — с. г…»
Вместе с командировочным удостоверением № 4505 Гашек получил и еще один документ, выданный по его просьбе. В нем говорилось: «Дано сие тов. Гашеку Ярославу в том, что ему при следовании в ПУР гор. Москву разрешается заехать на три дня в город Уфу…»
Сердечным, трогательным было расставание с друзьями. Сфотографировались на память. Каждый получил снимок.
— Закончится война, — взволнованно говорил Гашек, — и мы с Шурой пригласим вас всех в гости, в Чехию.
— Как в Чехию? Там же буржуи!
— А я верю, что Чехия пойдет за Советской Россией, за Лениным. Буря, что началась в вашей стране, не остановится. Все народы пойдут путем, который указал Ленин. Путем мировой революции. Я верю ему. Верю, что и на моей родине победит социализм. Я буду бороться за него!
В Уфе Гашек и Шура выглядели уставшими, похудевшими, но в доме часто звучал их смех. Ярослав рассказывал много смешных историй, анекдотов. Больше всего говорил о Чехословакии. Когда начинал вспоминать о ней, его глаза заметно теплели, лицо становилось таким радостным, что казалось, не было на свете в этот момент человека счастливее его!
Накануне отъезда Гашек принес домой последний паек. Он был значительно лучше обычных: тут и мясо, и мука, и яйца, и масло.
Довольный, он прошел на кухню.
— Мамаша, готовить обед сегодня буду я. Стряпня — моя стихия. Давайте приготовим чешское национальное блюдо — кнедлики. Не знаете? Хотите, научу?
Энергично сняв гимнастерку, засучив рукава нижней рубахи, он начал священнодействовать.
— Прежде всего, — поучал Анну Андреевну и Шуру, польщенный их вниманием, — давайте пожарим лук. Его надо жарить до тех пор, пока не станет золотистым. Ах, как хорошо пахнут кнедлики, когда их разрежешь и польешь соусом с жареным луком! Так, отлично. Теперь нужны два яйца для теста.
Кулинар уверенно разбил их и бросил в муку. Долго месил руками тесто, тискал его, поворачивал с боку на бок, но… что-то не получалось.
— Мамаша, — смущенно сказал Гашек, — вы закончите, а я займусь другим делом, надо подготовить воду.
Анна Андреевна и Шура переглянулись, поняли промах Гашека, но не подали и виду, чтобы не огорчать его.
Из готового теста Гашек сделал две колбаски и сварил их в кипящей воде. Затем нарезал маленькими кусочками мясо и поджарил на сковороде.
На кухне собрались все домашние и внимательно следили за Ярославом. А он, охваченный каким-то необыкновенным вдохновением, продолжал трудиться. Кнедлики были, наконец, готовы. Потом новоявленный повар принялся за уборку кухни. Он помогал хозяйке мыть посуду, несмотря на протесты ее и Шуры, убирал со стола и при этом вел себя так забавно, строил такие смешные рожи, что все домашние хохотали.
Обед в этот день прошел необыкновенно весело. Вся семья была в сборе. Гашек увлеченно рассказывал о Чехии, ее прекрасных народных обычаях, природе.
Когда стали собирать вещи, Шуре Захотелось взять с собой семейную фотографию, но муж категорически запретил.
— Кроме вещей, принадлежащих лично нам, брать ничего нельзя.
— Почему?
— Так надо.
На следующий день Гашек и Шура последний раз пошли в город, долго ходили по улицам Уфы, с которой было связано столько счастливых событий.
Вечером вся семья вышла провожать отъезжающих. Железнодорожный вокзал был совсем рядом.
— Вы еще услышите обо мне. Я опишу всю вашу семью. Вот увидите, — говорил, улыбаясь, Гашек, неся большую багажную плетеную корзину.
Мать и сестры долго махали вслед уходящему поезду. На площадке одного из вагонов стояли Гашек в своей красноармейской шинели и Шура в черном меховом пальто и шапке-ушанке. Они прощались с родственниками, с городом. Прощались навсегда!
Москва встретила Гашеков пронизывающим холодом. И все же она была куда приветливее, гостеприимнее, чем тогда, весной восемнадцатого, когда Ярослав впервые вступил на ее землю. Не было тогда ни друзей, ни знакомых. Вокруг — чужие лица, чужие дома, улицы. Сейчас же все выглядело иначе.
Ярослав водил Шуру по городу, показывал места, где он бывал, много рассказывал о тех трудных и теперь кажущихся такими далекими днях. Вспоминал о посещении театров, о встречах и знакомствах. И, конечно, о том, как слушал Владимира Ильича Ленина, беседовал с Яковом Михайловичем Свердловым.