– Ты чего наделал? Зачем это? Ты знаешь, кто здесь лежит?
«Скульптор» поднял на него печальные глаза, заблеял противным голосом:
– Тут ле-е-ебедь белая, ду-у-ушка невинная загинула. Я ее зна-а-аю, она меня спасла-а-а.
– Откуда ты ее можешь знать, паскуда?! – накинулся рассвирепевший Гаранин на него с кулаками.
Несчастный «скульптор» завизжал, выронил свои инструменты и повалился на спину, закрываясь руками. Гаранин упал на него сверху, слепо молотил руками по кричащему телу. Сквозь его крики до сознания Гаранина долетели еще чьи-то грубые, женские крики, потом он услышал, как охаживают ему спину деревянной палкой, и обернулся, оторвавшись от «скульптора». Над ним стояла баба, замотанная в черный скорбный платок, еще не старая, но уже и не молодая. Замахнувшись на Гаранина его оброненной каштановой тростью, угрожающе предупредила:
– Только тронь его – приколочу.
Гаранин медленно поднялся, почуял, к своему удивлению, что снова способен наполняться гневной силой, страшной ненавистью и неравнодушием.
Баба заметила его хромоту, вернула палку, мягким голосом стала толковать:
– Это Афонька – божий человек. Не ругайся на него, солдатик.
– Он сумасшедший? – стал догадываться Гаранин.
«Скульптор» все еще повизгивал, кудахтал не удалившимся до конца страхом, собирал в траве свои растерянные инструменты.
– Война его таким выплюнула, – ласково пояснила баба, – забрала у него разум. Говорили, он неделю ранетый в яме лежал, от врага хоронился, а с ним еще сестра мласёрдная. Как там у них получилось, то ли она дитя схоронила и в сестры пошла, то ли так ей Бог послал, а кормила она всю неделю его своим молоком. Тем он и жив остался… А она иссохла, померла…
Гаранин внимательно посмотрел на умалишенного, тот отыскал свою пропажу, заметно обрадовался, больше не скулил и, кажется, совсем не слышал рассказанной про него истории.
– Ты вдова? – спросил Гаранин, переведя взгляд на бабу.
– Вдовая-то я давно, – по-простому ответила она. – Сыночка приходила проведать, он у меня совсем малый был… Белая власть его мобилизовала, забрили в солдатики, а вернули мне мертвенького.
Они сели рядком на сырую, не просохшую после дождя землю. Божий человек счищал ланцетом налипшую на одежду глину, бормотал про себя невнятное. Баба в черном платке плавно затянула напев:
Песня летела над могилами, крестами, склепами, кладбищем. На городских окраинах кричали радостно мальчишки:
– Вперед, Буденный! За власть Советов!
– С нами крестная сила! Бей большевистскую сволочь!
Гаранин чувствовал, как накипают его руки и ноги силой, затягиваются в них растревоженные раны, оставляя глубокие шрамы и мелкий неприятный зуд.
Дул неспокойный ветер, роняли еловые ветки свои отмершие иглы. Они сыпались и скользили по вылепленным из глины бокам, по гладким бедрам, застревали в волнах глиняных волос. Плясал по лаковому кресту блеклый «зайчик», рожденный закатным солнцем.
