– Подвесить! Пусть попляшет с конопляной теткой на шее!
Раненый офицер, бывший сосед Гаранина, выдернул из пижамных штанов шнурок, придерживая их руками, чтоб они не свалились, и размахивая штрипкой, вопил:
– Последнего хлястика ради пользы дела не пожалею!
Один из всадников уже достал сыромятный ремень, соорудил петлю, быстро захлестнул ее на горле покорного Гаранина. В голове поручика, словно лестничные ступеньки, гнездились одна на одну мысли: «Все напрасно, все зазря… Мальчик-часовой, ротмистр Сабуров, могший стать отличным красным командиром, невинная женщина, и даже поручик Квитков, погибший из отчаяния и утащивший за собой на тот свет свою жертву… Все вы, уложенные на одну чашу весов, не пересилите этой победы. А раз так, то и жизни моей не стоит жалеть».
Перекинутый умелой рукой длинный конец ремня обвил каштановую ветку, Гаранина с петлей на шее приподняли за ноги и опустили в седло. Он в последний раз поглядел на сновавших вокруг людей. Они суетливо толпились, лопотали неугомонными языками, спорили, толкались. Где-то рядом, затерянная между копытами и ногами, лежала безжизненная сестра милосердия, сидел подле нее убитый горем ездовой.
Витой хвост плетки жиганул по крупу лошади, державшей на своей спине тело Гаранина. Он почувствовал, как ноги его и вся нижняя половина туловища потеряли опору, качнулись в воздухе. И еще он успел ощутить дрожь каштана, не способного удержать на своей ветке маленькое человеческое тело и его тяжелую ношу с горечью.
Прежде чем в глазах Гаранина повисла темень, а уши заволокло ватой, он видел, как внезапно исказились нахлынувшим страхом лица казнивших его людей, и на улицах города, совсем рядом с госпиталем, раздалась беспорядочная стрельба…
…Гаранин сидел с распяленным от боли взором, судорожно кашлял, раскачивался, как маятник. На горле его болтался косо срезанный обрывок сыромятного ремня. В середине двора покорным, запуганным стадом сгрудились не успевшие разбежаться раненые и госпитальный персонал, следов Новоселова и его всадников нигде не наблюдалось. Окружившие толпу санитаров и ездовых конники, еще не остывшие от горячки боя, гарцевали вокруг своих пленных, замахивались на них оружием, кричали.
Совсем рядом, в каких-то полутора метрах от него лежала сестра милосердия, неподвижно сидел Осип, словно сцена казни никак его не затронула. Неподалеку переговаривались двое:
– Гляжу – болтается в петле. Ага, думаю, если они его вздернули, знать, для нас он будет полезный и чего-то такого выдаст.
– Ну, где там Маслаченко со своей водой?
Со стороны госпитального черного входа неуклюже надвигались тяжелые шаги. Голову Гаранина окатил поток воды, в лицо отдельно прилетела пара пригоршней. Глеб почувствовал у губ железный край ведра и услышал над головой голос:
– Хлебни трошки, смочи глотку, глядишь, и кашель бить перестанет.
Гаранин попытался напиться, сдавленное горло не хотело пропускать влагу. Он прополоскал рот, выплюнул горькую слюну себе на френч. Двое, что переговаривались в стороне, теперь стояли рядом, слегка нагнувшись к нему:
– Ты чьих будешь?
– Ты не из наших ли? Я, кажись, тебя раньше видел.
Гаранин уныло и безучастно помотал головой:
– Я и сам не знаю, чей я теперь.
Голос свой он сам не узнал.
– Надо бы Казаченке про него доложить, – предложил один из красных всадников.
– Точно, тут без начальства не разберешься.
Стихала постепенно ругань, летавшая у толпы плененных санитаров, ездовых и раненых.
В зарешеченном окне мелькнула стая ласточек, пронеслась вдоль каменного двора, роняя на пути свои птичьи голоса, взвилась над тюремным замком и умчалась ввысь.
Гаранин вторые сутки сидел неподвижно, уставившись в стену напротив себя. Ему торопливо объяснили, что временно берут под стражу до выяснения обстоятельств, но он не воспринимал эти слова, не замечал окружавших его стен, не слышал рассыпанных над каменным узилищем птичьих голосов. На столе в его камере стояла непочатая миска жидкой каши и лежал нетронутый ломоть хлеба. Он осунулся, лицо покрылось щетиной и значительно похудело, сквозь кожу проглянули костистые скулы. На плечах висел все тот же испачканный кровью и грязью белогвардейский френч. Один раз к нему привели фельдшера для обработки ран, и тот успел шепнуть:
– Товарищ Розенфельд велел передать, что он в курсе и делает что может.
Сам Розенфельд появился под вечер второго дня. Зайдя в камеру, он сел напротив, как раз в ту точку, куда упирался ничего не видевший взгляд Гаранина, сурово заговорил:
