– Дела неважнецкие, выручить тебя будет крайне сложно. Товарищи предъявили гору обвинений: заподозрен в двойной игре – было задание только по доставлению пакета, а ты стал своевольничать, импровизировать, наверняка засветился и все выдал. Есть подозрение, что повешение твое – чистая постановка. На самом деле тебя перевербовали и специально оставили у нас для подрывной работы. Я им пытался доказать, что ты с первых дней советской власти в ЧК, рука об руку с нами. Ничего не помогает. Говорят: «Еще и не таких “преданных” на чистую воду выводили». Что ж ты молчишь? Неужели нечего тебе сказать.
Гаранин разомкнул слипшиеся от долгого молчания губы:
– А что говорить? Они правы… Для работы я уже не годный, перегорел… А раз так – то в топку израсходованный материал, нечего без дела в тылу ошиваться.
– Брось, не ерунди. И перестань хоронить себя раньше времени.
Гаранин на все уговоры оставался безучастным, на расспросы Розенфельда отвечал вяло, односложно, подробностей от него нельзя было добиться. Уходя, Розенфельд произнес между прочим:
– А ведь белых мы гоним. До сих пор гоним, никак не можем остановиться. И в этом твоя заслуга, уж от факта не отвертишься.
На следующий день к Гаранину снова пришел фельдшер, а с ним двое санитаров с носилками. Его отнесли в мягкие дрожки, на них перевезли в знакомый ему госпиталь. Фельдшер шептал украдкой по дороге:
– Что тут было. Прилетал на черном моторе какой-то главный чекист, махнул своим черным крылом, и все завертелось. Оправдан ты, вчистую дела твои выправились, парень.
До слуха Гаранина долетали эти слова, оседали в его сознании, но ничего там не изменяли, не воскрешали его воли к жизни. Он оставался молчаливым, ничего не видящим и не слышащим. Его поместили в светлой индивидуальной палате, без всяких соседей. Он по-прежнему ничего не ел, за день едва выпивал стакан чая. Санитарка принесла ему полевых цветов, и он, увидев их, затрясся в горьком рыдании. Вазу с цветами мигом унесли.
Прошел еще день или два, Гаранин не считал, и черные кожаные одежды демона революции живьем заскрипели в гулких госпитальных коридорах. Он вошел в палату к Гаранину, взяв выкрашенный в белое стул, присел рядом с постелью, бодро осведомился:
– Как идет выздоровление, товарищ Гаранин?
Глеб немного ожил с его появлением, но сил в нем прибавило ровно настолько, чтобы отвечать на вопросы:
– Мне значительно лучше, Феликс Эдмундович.
– Ну… разве так отвечают победители?
Предводитель выжидательно смотрел на него, выискивая нарождавшийся интерес к жизни. Снова ввернул дозу бодрости:
– Я приехал поздравить вас, товарищ Гаранин. Задание вами успешно выполнено, и позвольте наградить вас…
Он приподнялся, полез в карман галифе за подарком, но слабый голос Гаранина заставил замереть его руку:
– А цена? Какова цена этого всего?
Железный Феликс вытащил из кармана пустую руку, снова присел на стул, убрал из голоса бодренькие нотки:
– Мне казалось, что вы, товарищ Гаранин, способны заплатить любую цену и для вас эти человеколюбивые штучки давно позади.
– И мне казалось… А теперь я не знаю, как найти в себе силы, Феликс Эдмундович? Ведь я абсолютно непригоден для работы.
Железный человек сузил свои стальные глаза, заговорил вдруг простым, мужицким языком, совсем не лепившимся к его внешности:
– Гаранин, ты видел когда-нибудь весенний пал? Я расскажу тебе. Когда по осени сверх выкошенных трав вылезает бурьян и прочая выворотень-трава, к весне она забивает место, заслоняет солнце для плодородной луговины. И вот если после схода снегов не зажечь весь этот сорняк, то останешься без травы, без скотины, без потомства, без жизни! – яростно зажимал он свои тонкие длинные пальцы. – Вот для чего я взялся вычистить под корень весь этот сор. Именно это и помогает мне в работе, да и вообще пережить каждый день.
Гаранин смотрел ему в глаза, пытался отыскать в его речах и взгляде что-то возрождаемое для себя… и не мог. Облизнув сухие губы, он спросил:
– Но как я могу жить после этих смертей? Как носит меня земля и не уходит из-под ног?
– А здесь всего лишь один секрет, – едва заметно улыбнулся демон революции. – Знаешь, что на самом деле означает «ЧК»?
И выждав короткую паузу, с той же улыбкой вымолвил:
– Сокращение от слова «человек».
Во взгляде Гаранина мелькнула шокирующая догадка, открылся неведомый секрет. Зрачки его лихорадочно забегали, несколько раз нервно шевельнулся под кожей кадык:
– Это ведь не аббревиатура, верно? Это такой урезанный, с укороченным сознанием, ловкий и умелый – гомункулус. Лишь наполовину человек, а в другой его половине – безупречная машина, способная выполнить любой приказ. И что же мне, быть на стороне вот этих полулюдей?
Улыбка, с которой железный человек говорил свою предыдущую фразу, не сходила с его облика:
