Пестрошей был известным на весь дунбэйский Гаоми главарем разбойников. Услыхав его имя, Юй Чжаньао перепугался. Ходили слухи, что Пестрошей – отменный стрелок и у него есть еще одно прозвище – Три поклона Феникса. Сведущие люди по одному звуку выстрела понимали, что пришел Пестрошей. Юй Чжаньао в душе был не согласен, но пришлось молча снести обиду. Он взял в одну руку пиалу с вином, в другую – собачью голову, и, сделав глоток вина, посмотрел на все еще свирепые, даже в вареном виде, собачьи глаза, сердито разинул рот, прицелился в собачий нос и откусил. Голова оказалась на удивление вкусной. Юй Чжаньао был действительно голоден, а потому ему было не до тонкостей, он проглотил собачий глаз, высосал мозг, разжевал язык, обгрыз щеки и выпил до дна пиалу вина, затем посмотрел на тонкие собачьи косточки, встал и громко рыгнул.
– Один серебряный юань, – сообщил тучный старик.
– У меня только семь медяков. – Юй Чжаньао вынул монеты и кинул их на стол.
– Один серебряный юань, – повторил толстяк.
– У меня только семь медяков!
– Недоносок, ты что, пришел сюда задарма пожрать?
– У меня только семь медяков!
Юй Чжаньао поднялся и хотел уходить, но толстяк выбежал из-за прилавка и вцепился в него. Тут в харчевню ввалился высокий здоровый парень.
– Корейская дубина, чего свет не зажжешь? – спросил он.
– Да пришел тут один задарма пожрать!
– Отрежь ему язык! И свет зажги! – мрачно велел здоровяк.
Толстяк отпустил Юй Чжаньао, пошел за прилавок, высек огонь и зажег светильник на соевом масле. Яркое пламя осветило темно-синее лицо незнакомца. Юй Чжаньао увидел, что тот с головы до пят одет в черный атлас: куртка с целым рядом пуговиц, пришитых вплотную друг к дружке, широкие шаровары, подвязанные внизу узкими черными лентами, а на ногах – черные матерчатые туфли. На длинной и толстой шее белело пятно размером с ладонь. Юй Чжаньао догадался, что перед ним Пестрошей.
Пестрошей смерил взглядом Юй Чжаньао, потом внезапно вытянул три пальца левой руки и коснулся лба. Юй Чжаньао удивленно наблюдал за происходящим.
Пестрошей разочарованно покачал головой:
– Не из наших?
– Я носильщик паланкина.
Пестрошей презрительно хмыкнул:
– Зарабатываешь тем, что тягаешь паланкин. А не хочешь вместе со мной кулачи есть?
– Нет.
– Катись отсюда! Раз ты молодой такой, оставлю тебе язык, чтоб с бабами удобней было целоваться. Иди и поменьше болтай.
Пятясь, Юй Чжаньао вышел из харчевни. Он не мог понять, что испытывает – гнев или страх. Хотя он и обладал всеми качествами, свойственными разбойнику, до настоящего разбойника ему было довольно далеко. Он по многим причинам откладывал вступление в «зеленый лес». Главных причин было три. Во-первых, его сдерживали нормы морали и культуры, он считал, что разбойники нарушают небесные принципы. Он в определенной степени преклонялся перед чиновниками и не утратил до конца веру в то, что богатство и женщин можно получить честным путем. Во-вторых, ему еще не довелось испытывать на себе такого давления, что загнало бы его в горы Ляншань[56], – пока он еще трепыхался, боролся за выживание и жил не так уж плохо. В-третьих, его мировоззрение все еще находилось в зачаточном состоянии, на этапе формирования, его понимание жизни и общественных укладов пока не достигло вольнодумства, свойственного разбойникам. Хотя шесть дней назад ему хватило смелости и отваги вступить в отчаянный бой с тем недоразбойником и даже убить его, однако двигали им чувства справедливости и сострадания, а разбойничий дух был достаточно слабым. Когда три дня назад он утащил мою бабушку в заросли гаоляна, этот дух тоже был вторичен, а главным оставалось возвышенное чувство любви к прекрасной девушке. В дунбэйском Гаоми бесчинствовали разбойники, и состав банд был довольно неоднородным. У меня есть грандиозный замысел написать большую книгу о разбойниках дунбэйского Гаоми, и я уже приложил немало усилий в этом направлении. Но это все пока на словах – может, и запугаю тем самым несколько человек.
Юй Чжаньао испытывал смутное восхищение главарем разбойников Пестрошеем, но в то же время ненавидел его.
