Тот японский солдат не умер. Он опомнился после приступа острой боли, оперся здоровой рукой о землю и с усилием потянул на себя ту ногу, что лежала перед головой коня. Он шевелил ногой, которая, казалось, перестала ему принадлежать, и при этом прерывисто хрипел. Отец увидел, как на лбу японца выступили капельки пота. Пот смывал с его лица землю и пороховой дым, обнажая одну за другой бледные полоски кожи. Конь тоже не умер. Его шея извивалась, как удав, а изумрудно-зеленые глаза скорбно смотрели на незнакомое небо и солнце дунбэйского Гаоми. Всадник немного отдохнул и начал с силой вытаскивать ногу, зажатую под брюхом коня.
Дедушка подошел и помог ему высвободить ногу, а потом поднял японца, ухватив под мышки. Ноги солдата обмякли, и он всем телом повис на руках дедушки. Дедушка опустил его, и японец рухнул на землю, словно глиняный божок, размокший в воде. Дедушка подобрал его блестящую саблю и замахнулся на стебли гаоляна. Она описала две дуги – вниз и вверх, и на месте двух десятков стеблей осталась лишь сухая стерня.
Дедушка ткнул острым кончиком сабли в прямой красивый белый нос японца и сдавленно спросил:
– Ну что, японский черт, куда подевалось все твое величие?
Японец без остановки моргал черными как уголь большими глазами, а из его рта вылетали потоки округлых слов. Отец понял, что японец просит пощады. Он трясущейся здоровой рукой вытащил из нагрудного кармана прозрачный пластиковый футляр и отдал дедушке, не переставая что-то лепетать.
Отец подошел и увидел, что в пластиковом футляре лежала раскрашенная фотография. На снимке была запечатлена молодая красивая девушка, обнимавшая пухлого младенца обнаженной белоснежной рукой. На лицах обоих застыла спокойная улыбка.
– Твоя жена? – спросил дедушка.
Японец что-то проблеял в ответ.
– И твой сын?
Снова что-то невразумительное.
Отец наклонился поближе, глядя на нежно улыбающуюся женщину и очаровательного в своей невинности младенца.
– Скотина, ты меня думаешь этим растрогать? – Дедушка с силой подбросил футляр, и футляр взлетел в солнечных лучах, словно бабочка, а потом стал падать, купаясь в солнечном свете. Дедушка схватил саблю и, нацелившись на футляр, с пренебрежением рубанул. Лезвие блеснуло холодным светом, футляр дернулся, развалился на две части и упал к ногам отца.
У отца потемнело в глазах, и тело насквозь пронзил холод. Зеленые и красные пятна вспыхивали перед зажмуренными глазами. Он ощутил ужасную боль в сердце и не осмеливался открыть глаза и взглянуть на прекрасную нежную женщину и невинного младенца, наверняка разрубленных пополам.
Японский солдат с трудом, но довольно быстро подполз к ногам отца, здоровой, но дрожащей рукой схватил половинки футляра. Он явно хотел воспользоваться раненой рукой, но она висела как плеть и перестала слушаться. Свежая кровь капала с темно-желтых кончиков пальцев. Японец неуклюже собрал одной рукой половинки фотографии жены и сына, его пересохшие губы дрожали, а сквозь щель между стучащими зубами доносились обрывки непонятных слов.
Два прозрачных ручейка слез побежали по чумазым ввалившимся щекам, он приложил фотографию к губам, а в горле что-то продолжало клокотать.
– Скотина, тоже плакать умеешь, мать твою? Ты знаешь, что такое жена и ребенок, зачем же убиваешь наших жен и детей? Думаешь, выдавишь из своих поганых глаз пару зловонных капель, и я тебя не стану убивать? – прорычал дедушка и занес над его головой японскую саблю, блестевшую серебряным светом.
– Па-а-а-ап! – протяжно закричал отец и обеими руками вцепился в дедушкину руку. – Пап, не убивай его!
Рука дедушки тряслась возле груди отца. Тот запрокинул голову и полными слез, страдальческими глазами с мольбой смотрел на своего папу, которому ничего не стоило убить человека. Про таких говорят – сердцем подобен железу и камню.
Дедушка тоже опустил голову. И тут на них волной накатил оглушительный гул, с которым японские минометы бомбили деревню, и резкий свист пуль из японских пулеметов, поливавших огнем односельчан, которые продолжали сопротивление, укрывшись за земляным валом. Из глубины гаолянового поля снова раздалось свирепое ржание японских коней и треск, с которым чернозем раскалывался под копытами. Дедушка тряхнул рукой и отбросил отца в сторону.
– Ах ты, сосунок! Ты что творишь? Ради кого слезы проливаешь? Оплакиваешь маму? Дядю Лоханя? Или дядю Немого и других односельчан? – накинулся он на отца. – Нет ведь, ты распустил нюни из-за этой шавки! Разве не ты своим браунингом сбил с ног его коня? Не он ли собирался затоптать тебя копытами и зарубить саблей?! Утри слезы, сынок, бери саблю и убей его!
Отец попятился, а слезы потекли пуще прежнего.
– Иди сюда!
– Я не… папа… я не…
– Трус!
Дедушка пнул отца и, держа в руках саблю, сделал шаг назад, отойдя на некоторое расстояние от японца, а потом замахнулся.
