По медленно светлеющему кружку неба мать поняла, что снова рассвело и долгая темная ночь наконец миновала. В колодце стояла такая тишина, что ей стало страшно. Она увидела красный луч, упавший на стенку колодца высоко над головой: взошло солнце. Мать прислушалась – в деревне было почти так же тихо, как на дне колодца, лишь иногда до нее доносился странный, словно нереальный, грохот, напоминавший раскаты грома. Моя мать не знала, придут ли с наступлением нового дня ее родители к колодцу, вытащат ли их с братишкой наверх, в мир, где воздух свеж и ярко светит солнце. Туда, где нет мрачных змей и черных худых жаб. Ей казалось, будто вчерашние события произошли очень-очень давно и она провела в колодце полжизни. Она думала: «Папочка, мамочка, если вы не придете, то мы с братишкой умрем в этом колодце». Мать ненавидела своих родителей, которые скинули дочь и сына в колодец, а теперь и не показываются, не интересуются, живы ли дети. Она решила, что, увидев родителей, непременно закатит истерику, выплеснет обиду, теснившую сердце. Где уж ей было знать, что в тот момент, когда она с ненавистью думала о родителях, ее мать, мою бабушку, уже разорвало на куски взрывом минометной мины в медной оболочке, а отцу, моему дедушке, который высунулся над земляным валом, японец метко снес полчерепа. Она мне потом рассказывала, что до сорокового года все японские солдаты были искусными стрелками.
Мать беззвучно молилась: «Папочка! Мамочка! Приходите быстрее! Я хочу есть и пить. А братик заболел. Если вы не придете, ваши дети погибнут!»
Она услышала, как с земляного вала, а может, и не оттуда, донесся слабый звук гонга, а потом кто-то крикнул:
– Есть кто живой? Есть или нет? Черти отступили… Командир Юй пришел!
Прижимая к себе братишку, мать осипшим голосом что есть мочи завопила:
– Есть! Есть живые! Мы в колодце! Спасите нас скорее!
Она кричала и одной рукой начала раскачивать привязанную к журавлю веревку. Так продолжалось битый час. Рука, которой она прижимала братика, невольно разогнулась, и малыш упал на землю, пару раз вяло застонал, а потом затих. Мать прислонилась к стенке колодца, ее тело скользнуло вниз, и она, совсем обессилев, потеряв всякую надежду, осталась сидеть на ледяных кирпичах.
Маленький дядя забрался к ней на колени и невыразительно бубнил:
– Сестренка… я хочу к маме…
У матери защемило сердце, обеими руками она крепко прижала малыша к груди и пробормотала:
– Аньцзы… папа с мамой нас бросили… Мы с тобой помрем в этом колодце…
Мальчик весь горел, моя мать словно бы обнимала печку.
– Сестренка, я пить хочу…
Мать увидела напротив себя на дне колодца зеленоватую лужицу с грязной водой. Там было углубление и тьма сгустилась сильнее, чем в том месте, где она сидела. Спина сидевшей в воде тощей жабы была усыпана черными пупырышками размером с горошину. Светло-желтая шкурка на груди жабы тревожно подрагивала, а выпученные глаза сердито уставились на нее. Мать передернуло, и она зажмурилась. Во рту пересохло, но она решила, что лучше умрет от жажды, чем станет пить грязную воду из лужи, в которой только что мокла жаба.
У дяди температура поднялась еще накануне днем. С тех пор как их спустили в колодец, он практически не переставал плакать и доплакался до того, что потерял голос, и теперь только пищал, как умирающий котенок.
Утро мать провела в ужасе и панике – ужасе из-за грохочущей канонады, а панике из-за того, что братишка так страдал. В свои пятнадцать лет мать была еще довольно хилой, ей даже в обычное-то время было тяжеловато носить на руках пухлого братишку, а уж тем более трудно сейчас, ведь он без конца вертелся. Она хлопнула братика по попе, но маленький негодник в ответ бесцеремонно укусил ее.
После того как у маленького дяди поднялась температура, он впал в забытье и обмяк. Мать, обнимая братишку, сидела на обломке кирпича, пока зад не затек, а ноги не онемели. Выстрелы звучали то реже, то чаще, но так и не затихали. Солнечный свет потихоньку перемещался с западной стенки колодца на восточную, затем снова стемнело. Мать поняла, что просидела в колодце целый день, пора бы родителям прийти. Она потрогала личико братика и ощутила обжигающее, как пламя, дыхание мальчика. Тогда она положила руку на трепетавшее сердечко братика и услышала хрип в его груди. Она тут же решила, что братишка, возможно, при смерти, задрожала всем телом, но потом постаралась отогнать эту мысль и стала себя утешать: пускай побыстрее стемнеет, тогда даже воробьи и ласточки вернутся в гнезда на ночлег, тогда придут и папа с мамой.
