Вторая ночь, звездная, лунная, пролетела быстро, мать провела ее в полузабытьи. Несколько раз снилось, что у нее выросли крылья и она, кружась, взлетает к зеву колодца, но сама шахта становится бездонной, она летит и летит, но до верха все так же далеко, и чем быстрее она летит, тем быстрее углубляется шахта. Посреди ночи она ненадолго очнулась и дотронулась до ледяного тельца братишки. Мать не допускала мысли, что он уже умер, и решила, что у нее жар. Преломлявшийся лунный свет осветил все ту же зеленую лужу, жаба напоминала драгоценность, ее глаза и шкура блестели, как яшма, а вода в луже приобрела приятный изумрудный оттенок. Мать ощутила, что в тот момент изменила свое мнение о жабе и с этой священной жабой вполне можно договориться и зачерпнуть из-под ее тела воды. Мать подумала, что если жаба пожелает, то можно будет потом выкинуть ее из колодца как камень. Она тогда решила: если снова услышит звук шагов наверху, то подбросит обломок кирпича, пусть даже там шастают японцы или солдаты марионеточных войск – она все равно это сделает, чтобы дать о себе знать.
Когда снова рассвело, мать уже четко различала все мелочи на дне колодца, и здешний мир расширился и стал необъятным. Пользуясь утренним приливом сил, она соскребла кусочек мха, положила в рот и пожевала. Мох вонял, однако оказался вполне вкусным, вот только горло уже пересохло настолько, что она не могла глотать, и мох постоянно лез обратно. Мать посмотрела на лужицу, жаба опять обрела первоначальный облик и взирала на нее злыми глазами. Мать не выдержала этого вызывающего взгляда, отвернулась и заревела обиженно и испуганно.
В полдень она и впрямь услышала тяжелую поступь и обрывки разговоров. Ее захлестнула огромная радость. Пошатываясь, она поднялась и что есть мочи закричала, но крика не получилось, словно бы кто-то сдавил ей горло. Она схватила обломок кирпича и хотела подкинуть, но когда подняла до уровня пояса, кирпич выскользнул, а шаги и голоса тем временем удалились. Ослабев, она рухнула рядом с телом брата. Глянув на бледное личико, мать поняла, что он умер. Она положила руку на ледяное лицо малыша и сразу почувствовала отвращение. Смерть разлучила их. Свет, который лился из полуприкрытых глаз мальчика, принадлежал другому миру.
Наступившую ночь мать провела в ужасе. Ей показалось, что она видела змею толщиной с ручку серпа. Тело черное, а на спине, словно звезды, рассыпаны желтые пятна. Голова у этой твари была плоской, словно лопатка для перемешивания риса, а на шее желтый ободок. От змеиного тела распространялся мрачный холод, внушавший страх. Много раз матери казалось, что пятнистая змея обвивается вокруг нее, а из плоской пасти высовывается ярко-алый язык и вырывается шипение.
Позднее мать в самом деле увидела неповоротливую желтую змею в дыре над жабой, она высовывалась оттуда, уставившись на мать злым, хитрым, упорным взглядом. Мать закрыла глаза руками, вжавшись в стену. Ей больше не хотелось выпить грязной воды, которую охраняла жаба под наблюдением ядовитой змеи.
Отец, Ван Гуан (пятнадцатилетний низкорослый парень со смуглым лицом), Дэчжи (четырнадцати лет от роду, высокий и худой, с желтой кожей и желтыми глазными яблоками), Го Ян (мужчина чуть за сорок, хромой, опиравшийся на два деревянных костыля), Слепой (фамилия, имя и возраст неизвестны), прижимавший к груди старый трехструнный саньсянь[82], и тетка Лю (высокая статная женщина за сорок с ногами в язвах) – шестеро уцелевших в этой страшной беде – тупо уставились на моего дедушку Юй Чжаньао. Ну, разумеется, кроме Слепого. Они стояли на земляном валу, а восходившее солнце освещало их лица, закоптившиеся до неузнаваемости в дыму пожара. По обе стороны земляного вала лежали вповалку трупы тех, кто героически оборонялся, и тех, кто бешено нападал. Во рву по ту сторону вала скопилась мутная вода, в которой плавали несколько раздувшихся человеческих тел и трупов японских коней со вспоротыми животами. Деревня лежала в руинах, кое-где еще клубился белый дым, а за деревней простиралось вытоптанное гаоляновое поле. Этим утром сильнее всего пахло гарью и кровью, основными цветами стали черный и белый, а в атмосфере ярче всего ощущались трагедия и мужество.
Глаза дедушки покраснели, волосы почти целиком поседели, он сгорбился, а большие опухшие руки безвольно свисали вдоль тела.
– Односельчане… – хриплым голосом начал он. – Я принес несчастье всей деревне.
Все начали всхлипывать, даже в высохших глазницах Слепого выступили хрустальные слезы.
– Командир Юй, что делать? – спросил дедушку Го Ян, выпрямившись и продемонстрировав полный рот черных зубов.
– Командир Юй, а черти снова придут? – поинтересовался Ван Гуан.
– Командир Юй, бежать нам надо, веди нас, – сказала тетка Лю, всхлипывая.
– Бежать? А куда бежать? – подал голос Слепой. – Вы бегите, а мне если суждено помереть, то помру здесь.
Слепой сел, прижав к груди инструмент, и начал играть, его рот скривился, щеки подергивались, а голова покачивалась, как барабанчик, которым коробейники призывают покупателей[83].
