— Вот как надо справлять именины! — сказал Гашек Ладе. — На твоих именинах даже коза не промемекала бы!
Лада молчал, но как только пробило полночь, громко объявил, что день святого Иосифа кончился, обещанных десяти крон он не получил, и снял галстук с шеи Гашека, потребовал возвращения всех тортов, подарков и поздравлений. Эта выходка художника развеселила всех, особенно — Гашека. Препираясь с Ладой, он пытался всучить ему деньги.
После именин Гашек исчез. Ладу это не удивило. Он знал, что писатель вернется и вернется совершенно неожиданно. Художник просыпался и находил на столике у кровати лакомство или игрушку — яблоко, апельсин, персик, пряник, гусиную ножку, ливерную колбасу, лакрицу, волчок, свистульку. Так писатель давал знать хозяину о своем возвращении. Лада шел на кухню. Там на диване лежал Гашек и, протягивая свою суковатую палку, говорил:
— На, бей! Бей меня, сколько твоей душе угодно!
Война — дело до того безумное, что поэты справедливо считают ее порождением фурий.
Беззаботная жизнь друзей оборвалась в тот день, когда в городе Сараево прозвучали выстрелы Гаврилы Принципа. Убийство эрцгерцога Фердинанда и его жены Софии стало поводом для давно назревавших событий.
Гашек узнал об этом в трактире «У Чаши», где сидел за кружкой пива со своим приятелем Франтой Зауэром. Какой-то господин явился в зал с газетой, и все принялись читать некролог. В нем восхвалялись добродетели эрцгерцога, которых у него никогда не было. Хищный империалист и солдафон, эрцгерцог Фердинанд спал и видел себя на троне вместо дядюшки, Франца-Иосифа, занимавшего это место уже шестьдесят пять лет, а «Народни политика» изображала его и Софию нежными голубками, свившими уютное гнездышко в чешском замке Конопиште, неподалеку от Праги. Посетители трактира приуныли, хотя они нисколько не жалели наследника трона. Все понимали: войны не избежать. Прислушавшись к разговорам, Гашек сообразил, что скоро сюда явятся шпики. Быстро расплатившись, он увлек Зауэра на улицу.
— Конопиштские крестьяне радуются… — сказал Гашек. — Сквалыга на том свете, и теперь в парке можно собирать грибы и хворост.
— Верно! — расхохотался Зауэр, не ожидавший такой эпитафии. — Я совсем забыл об этом.
— Худо то, что старый Прохазка[3] погонит нас воевать. У меня же нет никакого желания драться за дом Габсбургов.
— У меня тоже нет охоты драться за прогнивший дом Габсбургов или за ту жижковскую развалину без сортира, где я сейчас живу, — согласился Зауэр.
Военная машина Австро-Венгрии быстро пришла в движение. 28 июля ветхий император Франц-Иосиф I, всю жизнь желавший, по его словам, «в согласии с нациями объединить все страны и племена монархии в великое государственное целое», подписал манифест «Моим нациям», в котором обвинял Сербию в том, что она якобы устраивает заговоры и покушения на его родственников, толкает народы Австро-Венгрии на путь безумия и государственной измены:
«Козни нашего злобного врага вынуждают Меня после долгих лет мира во имя сохранения чести и безопасности своей державы, защиты ее силы и могущества, взяться за меч… Это решение Я принимаю в сознании полной ответственности перед Всевышним. Я все обдумал, взвесил и хладнокровно вступаю на стезю, диктуемую Мне долгом. Я полагаюсь на Свои народы — во всех бурях они сплачивались вокруг Моего трона и были готовы на любые жертвы во имя чести, величия и могущества родины. Я опираюсь на силу, мощь, мужество вооруженных сил Австро-Венгерской державы. Я верю, что Всемогущий дарует силу Моему оружию».
Манифест был длинен и написан высокопарным слогом. Читая его, Гашек вспомнил Рабле — охваченный шовинистическим угаром, военачальник короля Пикрошоля выражался куда лаконичнее и честнее: «Затопчу, загрызу, захвачу, разнесу, сокрушу!» — кричал он.
В вихре событий, когда никто не знал, во что выльется война с Сербией, а пораженческие настроения чехов еще не созрели, Ярослав Гашек проводил опасные психологические опыты. Однажды, сидя в пивной, он прикинулся пьяным и громко воскликнул:
— Да здравствует Сербия! Смерть императору Францу-Иосифу!
