Но Штефаника мало беспокоили чувства солдат. Он реорганизовал корпус, ввел в действие французский военный устав, упразднил Советы и комитеты, запретил созывы съездов, приказал судить тех, кто сочувствовал большевикам. Хотя комитеты были только призраками солдатской демократии, но и они мутили солдатские головы — от гуситской свободы и демократии перекидывался мостик к большевистским комитетам и Советам. У солдат оказалось много свободы, но мало дисциплины. Меры, проведенные Штефаником, удержала корпус от разложения, но не спасли от поражений.
В это время был освобожден ранее интернированный Прокоп Макса — он изъявил желание передать президенту Чехословакии предложение Советского правительства о заключении мира и о возвращении корпуса на родину. Президент снова промолчал. Красноармейцам пришлось силой изгонять чехословацкое войско, не желавшее убираться восвояси.
Накануне нового, 1919, года Пятая армия вошла в Уфу. Политотдел навел порядок в городе, очистив его от колчаковцев. Реввоенсовет армии решил издавать ежедневную газету «Наш путь». Ее редактором был назначен питерский рабочий, поэт-правдист, комиссар 26-й стрелковой дивизии Василий Сорокин. Редактору недоставало опытного журналиста и комиссара типографии, и он попросил Чугурина подыскать людей.
— Обойдешься одним, — ответил Чугурин. — Есть у меня на примете хороший политбоец. Он говорит: «Очень хочу писать, прямо-таки руки чешутся». Сейчас он в Бугульме.
Чугурин позвонил по телефону коменданту Бугульмы и поинтересовался, как справляется со своими обязанностями Ярослав Гашек.
— Хороший работник, настоящий боец-интернационалист, дисциплинированный, исполнительный, инициативный организатор и хороший товарищ, — не задумываясь, ответил Широков.
— Он — газетчик, и мы отзываем его в Уфу.
Три дня спустя Гашек прибыл в большой красивый дом с башенками. Начальник Поарма, поговорив с Гашеком о Бугульме и о его новых обязанностях в газете, улыбнулся, достал из папки какой-то листок и сказал:
— Мы послали в Москву запрос о тебе после того, как ты пришел в нашу армию. Твои земляки, Гашек, ни черта не знают о тебе. На, прочти сам.
«Товарищ Гашек, — читал писатель, — выступил в марте из чешского корпуса. С тех пор был в сношении с партийными учреждениями. После занятия чехословаками Самары нам неизвестен. За ЦК Чехословацкой партии Гандлирж».
Гашек пожал плечами:
— Из Москвы не увидеть, чем я занимался на Волге.
Чугурин послал Гашека к Сорокину с запиской. Прочитав ее, редактор сразу же ввел новичка в курс дела:
— Тебе, товарищ Гашек, сначала надо взяться за типографию. Организуй работу печатников, наведи порядок в хозяйстве. Газета должна выходить ежедневно и бесперебойно, несмотря на недостаток бумаги и краски. Будешь также печатать листовки, плакаты и другие заказы Уфимского ревкома.
Освоившись в типографии, Гашек нашел себе еще одно занятие — ходил в клуб и рассказывал военнопленным о политике Советского правительства. От взгляда Гашека не ускользало и то, что делалось в городе. Старые чиновники в советских учреждениях, буржуи, лавочники ненавидели советский строй, устраивали диверсии, ждали возвращения белогвардейцев в Уфу.
Когда появилась свободная минута, Гашек взялся за перо. О чем писать — он знал, не знал только, как писать — в каком жанре и на каком языке. Впрочем, сама жизнь диктовала ему, что о врагах надо писать фельетоны, а о друзьях — статьи. Материал у него местный, уфимский, и надо писать для здешней газеты. Как писать: по-чешски или по-русски? Разговаривал он по-русски куда лучше, чем писал. Ему самому становилось смешно, когда у него вместо русских слов и выражений на перо просились чешские. Он попробовал писать на родном языке. Но теперь в текст сами собой проникали русские словечки. Материал был русский, и о нем лучше писать по-русски.
Захватив свое первое русское сочинение вместе со сверстанным номером газеты, он пошел к Сорокину. Редактор просмотрел верстку, похвалил Гашека и подписал номер в печать. Вынув из кармана несколько листков, Гашек попросил Сорокина прочесть их.
Сорокин быстро пробежал листки глазами, несколько раз улыбнулся и, возвращая их Гашеку, сказал:
— Хороший фельетон, Ярослав! Особенно хорошо, что ты написал его в форме дневника. Переживания уфимского буржуя во время бегства белогвардейцев из Казани сменяются, словно в калейдоскопе. Удачная форма! — Сорокин прищурился. — О содержании я не говорю — то, что надо! А вот язык придется почистить…
Сорокин помолчал и тихо сказал, словно боясь обидеть автора:
— Меня вот только смущает одно преувеличение… Как там у тебя сказано про германских солдат?
— «Наши очистили Казань потому, что, как секретно сообщил мне чешский офицер Паличка, в Казань прибыло два миллиона германских солдат», — прочитал Гашек. — Это?
— Да. Астрономическая цифра! Тут ты явно загнул.
Гашек возразил:
