— Загнул не я, а белочешский капитан-враль Паличка. Он вроде гоголевского Хлестакова. Тот врал супруге городничего и его гостям, будто у него в Петербурге великолепие и почет, на столе арбуз в семьсот рублей, суп прямо из Парижа, а в департаменте — тридцать пять тысяч курьеров!
— Убедил. Оставим два миллиона германских солдат под Казанью, — сдался Сорокин.
В присутствии Гашека он «почистил» язык фельетона и сказал:
— Отдай в наборный цех. Пойдет.
Через несколько часов в типографию зашел Сорокин. Он увидел Гашека у двери наборного цеха.
— Иди сюда! — позвал Гашек. — Наборщики читают мой фельетон. Судя по голосу, Степа Ганцеров…
За дверью раздался хохот.
Вспомнив недавний разговор с Гашеком о Хлестакове, Сорокин улыбнулся:
— Еще очко в твою пользу! Говорят, первыми ценителями повестей Гоголя были наборщики. Набирая «Вечера на хуторе близ Диканьки», они так смеялись, что не могли работать.
— Вот это меня и пугает. Они нарушают установленный порядок.
Редактор поглядел на комиссара типографии, пытаясь понять, шутит он или нет. Тем временем Гашек открыл дверь и вошел в наборный цех. Наборщики бросились к своим рабочим местам, Степа Ганцеров, завидев Гашека, фыркнул.
— Степа, что с тобой? — спросил Сорокин.
— А мы тут читали фельетон товарища комиссара! — признался Степа. — Ух, и смешной! А того французского капитана с отмороженными ушами, что открытки продавал, я, товарищ комиссар, сам видел! Как говорится, пришел незваным, а ушел драным.
— А ты — перец! — сказал Гашек смешливому Степе.
С этого дня Ганцеров стал Степой Перцем.
Над фельетоном «Из дневника уфимского буржуя» смеялись не одни наборщики — смеялись уфимцы и вся Пятая армия. Он очень понравился красноармейцам. Агитаторы читали фельетон неграмотным бойцам, переводили его на разные языки.
Немного погодя Гашек опубликовал продолжение дневника уфимского буржуя. И снова смеялись и наборщики, и вся Пятая армия. Не смешно было только казанским, уфимским и прочим буржуям.
Что одна красна девица рублей во сто.
Ее русая коса в полтораста,
Ее девичья краса в полтретьяста,
А самой красной девице цены нету.
Армейская типография работала круглые сутки, печатая газету, листовки и плакаты.
Гашек вошел в литографский цех, где трудились две молоденькие накладчицы. Аня Шишкина печатала плакат художника А. Петрова с текстом песни «Смело, товарищи, в ногу!» С машины Шуры Львовой сходил другой плакат того же художника. Перед строем бойцов с винтовкой наперевес бежал красноармеец, крича: «Вперед, на защиту Урала!» Гашек молча понаблюдал за работой накладчицы. Знак, нарисованный внизу плаката, — красноармейская звезда над горами, а на звезде изображение плуга и молота, — отпечатывался грязновато.
— Экономьте краску, — сказал Гашек. — Изображение станет четче. Тогда и друзья, и враги Советов ясно увидят наши символы.
— Постараюсь, — сухо ответила Шура.
— Не могу понять, чего он ко мне придирается, — пожаловалась Шура подруге, едва Гашек ушел. — Возле тебя постоял, ничего не сказал, а мне: «Экономьте краску». Я не первый день у машины.
— Комиссар прав, — сказала Аня. — В твоем плакате размазана эмблема.
— Прав… — обиженно протянула Шура, передразнивая подругу. — Неприятно, когда над твоей душой стоит начальник, смотрит, как ты листы кладешь, сколько тратишь краски, какие получаются оттиски…
— Он же тебя делу учит! — ласково сказала Аня.
Она давно заметила, что комиссару нравится Шура. «Как бы не пришлось нам гулять на вашей свадьбе», — думала она. Закончив свою работу, Аня хотела помочь подруге, но та отказалась:
— Нет уж, сама справлюсь!..
Когда Аня ушла, Гашек снова заглянул в цех и похвалил работу Шуры. Закончив печатать весь тираж, Шура пошла домой, глубоко вдыхая морозный воздух. Свежий снежок весело хрустел под валенками.
— Товарищ Львова! — окликнул комиссар Шуру и, поравнявшись с нею, сказал:
— Хорошо поработали! Газету выпустили в срок, плакаты отпечатали. Теперь можно и прогуляться.
Гашек вызвался проводить Шуру. Путь до ее дома был неблизкий — она жила на окраине, у ликероводочного завода. Всю дорогу Гашек рассказывал Шуре удивительно смешные истории. Девушка не могла понять, выдумывает он их или говорит то, что было на самом деле.
Их прогулки участились. Шура перестала дичиться Гашека и рассказала о себе — она родилась в бедной татарской деревушке Петяково, в Бирском уезде. Отец Шуры был хорошим сапожником, много зарабатывал, но деньги пропивал и умер от пьянства. Шуру и ее трех старших сестер поднимала мать. Они очень бедствовали. Когда проходила всероссийская перепись населения, в деревне побывал писарь Василий Малоярославцев. У него и его жены Анны Андреевны не было детей, и он попросил Шурину мать, чтобы она отдала Шуру им на воспитание. Мать согласилась, и писарь увез Шуру Львову в Уфу. Когда девочка подросла, ее определили в типографию Яцкевича, где она была на побегушках, а потом стала накладчицей.
