Но прежде, чем он успел сказать что-то ещё, Воронцова предложила:
– Быть может, угостите Нину Адамовну чаем, пока мы немного побеседуем? Думаю, она утомилась с дороги.
Она повернулась к Петерсон, чтобы подарить ей умоляющий взгляд. Пепиньерка выразительно возвела очи к потолку.
– Да, от чая я бы не отказалась, – уступила она весьма неохотно и крайне выразительно, поскольку явно с бо́льшим удовольствием послушала бы, о чём будут говорить Варя и её кавалер.
– Анастасия Павловна, будьте любезны, напоите нашу гостью чаем с конфетами в синей столовой, – велел Герман, вежливо улыбаясь.
Мильчина увела Ниночку. Та напоследок бросила на младшего Обухова пристальный, угрожающий взгляд, но всё же удалилась без споров. И едва их шаги стихли, Варя первым делом спросила:
– Как чувствует себя ваш почтенный батюшка?
Улыбка Германа заметно приугасла.
– Всё ещё неважно, – признался он, пряча за спину руки. – Врач прописал постельный режим и полный покой. Отец сейчас у себя, отдыхает. Но я готов ответить на любые ваши вопросы, Варвара Николаевна. Признаюсь, ваши слова со вчерашнего вечера лишили меня всяческого спокойствия. Вы позволите пригласить вас в кабинет? Он в конце коридора. Там никто нам не помешает. Разумеется, если не боитесь остаться со мной наедине.
Рабочий кабинет графа походил на музей, полный дорогих вещей и покрытых пылью воспоминаний. Обшитые деревянными панелями стены были увешаны трофейным оружием. Варя мало что смыслила в огнестреле, а саблю едва отличала от ятагана, но коллекция старшего Обухова поразила её разнообразием.
Над помпезным камином из яркого малахита крест-накрест висели две винтовки, а над ними красовался золочёный герб Российской империи. Вся мебель в комнате, кажется, была подобрана под этот камин: сплошь массив дуба, зелёная обивка, травяные узоры и золотые вензеля. За громадным письменным столом возвышались часы с маятником и таким сложным циферблатом, каких Варя прежде не видела. Но более всего её удивило не богатое убранство и даже не военные трофеи.
Всюду стояли фотографии в рамках. Желтоватая сепия и серый графит. Моменты семейного счастья и взросления детей сочетались с торжественными эпизодами служебного характера. На таких кадрах облачённый в военную форму Борис Обухов, ещё молодой и красивый, с гордостью взирал в объектив фотокамеры. На некоторых снимках граф присутствовал один, но в большинстве своём это были групповые фотокарточки с его сослуживцами.
Герман посторонился, пропуская Варю, и прикрыл дверь. Она же прошлась по кабинету и остановилась напротив буфета со стеклянными дверцами. На гладкой, как зеркало, поверхности тумбы теснилось особенно много фотокарточек. Воронцова осторожно взяла в руки одну. Со снимка в овальной раме взирал молодой офицер, удивительно похожий на Германа.
– Это ваш отец? – с восторгом спросила Варя, поворачиваясь. – Поразительно, сколь сильно ваше с ним сходство! Буквально одно лицо. Вы разве что усов не носите.
Она не смогла скрыть улыбки, говоря это.
Улыбнулся и Герман, но весьма сдержанно. Он по-прежнему стоял у двери и словно бы со стороны наблюдал за гостьей. Воронцовой его взгляд показался изучающим, даже слегка недоверчивым. Эта перемена заставила её вернуть фотокарточку на место.
– Но вам хорошо и без усов, – вымолвила она первое, что пришло на ум, и тотчас прикусила язык, мысленно побранив себя за глупость.
Однако Герман вряд ли придал особое значение её словам. Вместо этого он направился к ней.
– Как вам удалось уговорить классную даму допустить нашу встречу? – Обухов остановился в двух шагах от девушки.
Варя возвратилась к изучению снимков на тумбе.
– Во-первых, она не моя классная дама, а лишь пепиньерка при институте. – Она провела указательным пальцем по краю столешницы, переходя от одной фотокарточки к другой. – Во-вторых, я обещала похлопотать за неё и дать рекомендации. В-третьих, она с чего-то решила, что у нас с вами романтическая связь и нашла это необычайно увлекательным. А в-четвёртых, Нина Адамовна кажется мне достаточно прогрессивной юной особой, готовой пойти наперекор правилам одного лишь бунта ради, не задумываясь о целях далеко.
Её речь была текуче-непринуждённой. Варя открыла всё столь легко, словно и вправду скрывать ей нечего.
Герман же приподнял брови и заметил:
– На вашем месте я бы ей не доверял.
– Она не знает про брошь, – заверила Варя. – Но я всё ещё чувствую себя в опасности, а вашего папеньку вовсе считаю находящимся под угрозой. Будьте осторожны с горничной, Мильчиной.
– С Настасьей? – Герман нахмурился.
– Её тоже втянули в это дело и могут шантажировать. Переговорите с ней наедине, но, прошу вас, не увольняйте и не выгоняйте. Уверена, она будет нам полезна, если организатор кражи на неё снова выйдет. Впрочем, очень в последнем сомневаюсь.
Обухов коротко кивнул.
– Вам что-нибудь удалось выяснить о врагах вашего почтенного семейства или о…
