Теперь ей чудилось, что из этого мелкого неповиновения и выросло у неё желание поступать наперекор, руководствуясь лишь собственными умозаключениями, но при этом оставаться гармоничной частью институтской среды. Своего маленького мира, границы которого ей в одночасье показались тесными.
Дни после посещения подпольного кулачного боя виделись Воронцовой неправдоподобно тихими. Где-то совсем рядом за деньги дрались и умирали люди, голодали дети и совершались преступления разного рода, а она, как и прежде, пила чай с булкой, завтракала, обедала, а в восемь снова пила чай с булкой за ужином. Но теперь и режим, и весь её внутренний маленький бунт казались Варе не более чем глупой блажью. Привычный ход вещей вдруг сделался тесным, а прежние желания – бессмысленными.
Центром мира стала маленькая брошка в виде красной птички. Она пугала, очаровывала и вызывала отвращение одновременно.
Всё больше времени Варя проводила подле Эмилии Драйер, которая оставалась расстроенной из-за долгов отца. Она даже ввела девушку в их дружеский кружок так, чтобы Марина Быстрова перестала ревновать. В маленькой компании Мариночка охотно оставалась ярким, шумным центром. Сёстры Шагаровы поддерживали их общую сестринскую атмосферу. Варя старалась держаться непринуждённо. И постепенно Эмилия обвыклась и начала улыбаться чаще. Даже сама подсаживалась к ним во время выполнения домашних заданий или работы над рукоделиями.
Её прежние подружки, Малавина, Заревич и Голицына, кажется, мало обращали внимание на пропажу из их общества Эмилии. Теперь им не приходилось терпеть её нервозность и печальный вид, а на уроках всё равно все собирались вместе. Так что особой разницы для них не случилось.
Перед сном в дортуарах разговаривать не полагалось, однако же это правило мало кого останавливало. Особенно сейчас, когда близился бал-маскарад. Подобные развлечения дозволялись разве что на Крещение или Рождество, но в этом году осень оказалась яркой на светские события.
Каждый вечер девушки обсуждали наряды и взволнованно предвкушали пятничный выезд. Они шептались в темноте, пока не уснут. Или пока не заглянет с проверкой классная дама. Но в среду разговоры свернули в неожиданное русло.
– Жаль, что Лиза Бельская не сможет к нам присоединиться, – с грустью заметила Венера Голицына. Княжна тихо сидела на постели и почти не принимала участия в беседе, но вдруг вспомнила об однокласснице, которая отсутствовала в институте с лета. – Она бы блистала на балу, без сомнений. – Венера Михайловна печально вздохнула и принялась меланхолично накручивать на пальчик блестящий русый локон. – И Оленька Сумарокова тоже. И остальные наши девочки, земля им пухом.
В дортуаре воцарилась тишина. Такая пронзительная, что стало слышно, как кашляет во дворе под окнами сторож во время обхода.
Заревич торопливо осенила себя крестным знамением и пылко прошептала, округлив и без того большие карие глаза навыкате:
– Господь с вами, душенька. Вы так говорите, словно Лизонька тоже преставилась.
– Может, и так, – княжна Голицына жеманно повела плечиком. – Кто же нам правду скажет? Вы посмотрите, сколько ужасов случилось летом[36]. На месте Елизаветы любая бы либо сбежала, либо в реку с обрыва кинулась.
По тёмной спальне прошлись перешёптывания. Этот шёпот, как холодный ветерок на погосте, заставил волосы на голых руках шевелиться. Свет давно погасили, полагалось спать, а не говорить о погибших подругах и прочих кошмарах. Любые скандальные истории старались замять как можно скорее, дабы не чернить доброе имя института и его покровителей. Недавняя трагедия исключением не была.
– Мы вообще их не вспоминаем. – Венера Михайловна обняла подушку. – Живём дальше, словно их и не было. Думаете, это справедливо?
– Не принято тревожить покойников напрасно, – проворчала Евдокия Аркадьевна. – Так батюшка у нас в имении говорит.
Кто-то согласился. Кто-то запричитал в ответ, что, мол, всякие трагедии случались. И самоубийства бывали. И побеги. Зачем же о дурном говорить, когда такое настроение хорошее перед балом?
– Бельская-то не покойница вовсе, – возразила Варя, принимая сторону княжны Голицыной.
– Просто от нас её забрали, – согласилась Наденька Шагарова.
– И нас заберут, если не перестанем, – сердито шикнула её старшая сестра. – Лизе после пережитого покой нужен, а в этих стенах она, бедняжка, чего доброго, рассудка лишится. Всякое будет мерещиться.
– Или не померещится, а взаправду явится к ней одна из подруг.
Все девушки одновременно воззрились на Мариночку Быстрову.
– Пустое говоришь, – отмахнулась Малавина.
– Вовсе нет, – возмутилась Марина Ивановна и села в кровати повыше. – Все знают, что в казённых домах привидений более всего и водится. А тут если и умирали, то сплошь девочки да женщины.
Наденька ойкнула и мышкой юркнула на постель к сестре, да так быстро, что босые ноги едва коснулись пола. Эмилия Карловна же, сидевшая тише всех, повыше натянула одеяло. Так, что одни перепуганные глаза и виднелись.
