Был ещё некто Нелидов, которого упомянул Герман. Но для Вари этот человек оставался фигурой неизвестной и фантомной. Нелидов обращался к старшему Обухову с просьбой определить сына на приличное место, но вместо продвижения по службе юноша погиб на войне. Нелидов с потерей так и не смирился. Более того, имел привычку публично обвинять в том Бориса Обухова. Нужно будет поподробнее расспросить о нём Германа. Очередное воспоминание о скорой встрече с ним отчего-то вызвало приятное волнение в области солнечного сплетения. Воронцова подавила сей несвоевременный всплеск эмоций и возвратилась к рассуждениям про Нелидова. Мог ли страдающий отец…
Варя потеряла мысль.
Потому как в приоткрытой двери мелькнуло что-то белое. Отчётливый девичий силуэт в некоем подобии савана.
Впору бы поверить в призраков, как сказали бы её подруги. Но секундный испуг сменился любопытством. Воронцова легко вспорхнула с постели и, как была босиком, на цыпочках заспешила к двери.
Варя осторожно выглянула в коридор.
Белый силуэт никуда не исчез. Лишь проследовал по коридору. На фоне окна в его дальнем конце этот силуэт выделялся особенно отчётливым голубоватым контуром.
Воронцова затаила дыхание, лишившись дара речи. Она глядела во все глаза в спину призрака, который двигался короткими перебежками.
«Призрак» прошлёпал босыми ножками по полу и жалобно шмыгнул носом.
Варя вздохнула и закатила глаза. Вспышка суеверного страха обернулась облегчением, и девушка вышла в коридор, чтобы догнать девочку в белой сорочке и позвать её шёпотом по имени:
– Юленька, это вы? Душа моя, отчего не спите? Не гуляйте ночью. Вас непременно накажут.
Одна из младших «кофейных» девочек, Юлия Рубинштейн, обернулась. На заплаканном личике застыл испуг.
Юля успела заслужить репутацию маленькой проказницы, и Варя бы не удивилась, если бы узнала, что девочка затеяла очередное озорство, но что-то насторожило Воронцову в том, как Юля выглядела. Худенькая, растрёпанная девочка показалась Варе измученной.
– Qu’avez-vous, mon ange?[38] – Воронцова заспешила к ней.
Юля виновато опустила глаза.
– Ничего, – пролепетала она едва слышно. – Я просто шла в уборную. – Она зябко поджала пальчики ног. – Вот уже шестой раз за вечер. – На глазах вскипели слёзы стыда. – Умоляю. Никому не говорите, Варвара Николаевна. – И добавила ещё тише: – Засмеют ведь.
Она переступила с ноги на ногу. Воронцова проследила взглядом за её движением.
– Жжётся? – деликатно предположила она.
– Горит, – Рубинштейн жалобно захныкала. – Ужасно горит.
– Душа моя, – Варя ласково погладила её по голове. – Вы, вероятно, застудились. Босиком нельзя ходить. И сидеть на холодном.
– Вы тоже босиком, – Юленька неловко вытерла ладошкой слёзы.
– И мне нельзя, – согласилась Воронцова. Она обняла девочку одной рукой за плечи и повлекла в другую сторону. – Пойдёмте разбудим вашу классную даму и отведём вас в лазарет. Со мною тоже подобное случалось. Ужасно мучительный недуг. И весьма стыдный, соглашусь с вами. Но, к счастью, лечению поддаётся.
– А… – протянула Юленька, но завершить вопрос не решилась.
– Никому не скажу, обещаю, – заверила её Варя.
Ей сделалось невыразимо жаль несчастного ребёнка. Уж лучше бы Рубинштейн затеяла новую безобидную шалость, нежели страдала от расстройства мочевого пузыря.
Воронцова отвела девочку к её классной даме и всё ей объяснила, а когда Юля с наставницей ушли в лазарет будить доктора, возвратилась к себе и наконец уснула.
Но снился полнейший сумбур. На карнавальном балу все гости были в одинаковых масках красного кардинала, и Варя никак не могла отыскать среди них Германа Обухова. Ей постоянно попадались какие-то безобразные старики. А потом она вдруг увидела Якова в юнкерской форме. Он стоял посреди зала в луже крови и словно не мог понять, откуда она взялась. Когда же Варя приблизилась к нему, чтобы узнать, не ранен ли он, Яков превратился в красную птицу и улетел в раскрытое окно, не сказав ни слова.
Наутро она проснулась совершенно разбитой. Пыталась восстановить в памяти подробности сна, но они напрочь истёрлись. Истаяли вместе с промозглым перловым[39] туманом, который разлился по саду от самой Невы.
Maman[40] – так институтки звали промеж собой начальницу – поехала на бал с ними в сопровождении трёх классных дам.
Светлейшая княжна Ливен, разумеется, карнавального костюма не надела. Подобное ей не пристало. Однако строгое платье из тяжёлого тёмно-вишнёвого шевиота и матового шёлка смотрелось на этой внушительной даме весьма презентабельно.
Елена Александровна была женщиной крупной, высокой и слегка склонной к полноте. Лицо её удивительным образом сочетало доброту и строгость, и, хоть не отличалось привычной привлекательностью, все находили светлейшую княжну приятной и обаятельной. Елену Александровну, особу культурную и весьма образованную, почитали в высшем свете. Вот и сегодня перед ней открывали двери, мужчины кланялись с почтением и стремились поцеловать округлую руку в белой лайковой перчатке, а женщины приседали в реверан-сах и пускались в любезности на французском или немецком.
