Зое кажется, будто она кричит, но это еще одно наваждение. Металлическое лицо Антипина, мужественное лицо Паганеля наклоняется к ней ближе и ближе, словно хотят приложиться в прощальном поцелуе к ее хладным губам. Так боевой товарищ прощается с погибшим боевым товарищем.
– Откуда ты это знаешь? – хмуро спрашивает человек в выгоревшей на солнце пилотке и гимнастерке. Некрасивое, скуластое лицо с глубоко посаженными в глазницы глазами, будто высеченное из камня неумелым ваятелем. Ваятелем, который еще только учится работать с неподатливым гранитом.
Зоя не сразу его узнает. Точнее, она вообще не узнает, ибо видела этого человека лишь на старых, нечетких фотографиях рядом с мамой – в довоенных шляпах, мешковатых пиджаках и пальто. Лица почти не разобрать, даже если смотреть в лупу, которую выпросила у соседа-филателиста. Вблизи – светлые и темные пятна, лучше – на расстоянии вытянутой руки. Тогда лицо хоть похоже на лицо. Молодое, но такое же некрасивое. Как и у нее самой.
– Папа?
Он оттягивает ворот гимнастерки, крутит головой, выпятив подбородок, словно облегчая зуд в потертостях от узкого ворота, неторопливо копается в карманах галифе, извлекает кисет.
– Сколько нас полегло, так и не искупив своей вины, – скрутив самокрутку, чиркает спичкой и закуривает. – Вот у нас батюшка в деревне все талдычил, что кровь грехи смывает. А если никакого бога нет, то как же нам искупить то, что совершили? А, дочка?
Он? Неужели? Нет, не может быть! Здесь, на Марсе?! Паганель, ты где, Паганель?!
– Твой товарищ отошел на минутку, – выпускает густой клуб дыма, еще раз затягивается с видимым наслаждением. – Хороший он у тебя! Нам бы тогда такого, в сорок первом. Ни пуля его не возьмет, ни граната. Только, наверное, бензина для него много надо? И смазки? Я ведь не спросил, постеснялся, эк, – он снова крутит головой. – Надо было спросить, надо.
Умей Биленкин молиться, он бы молился. А если бы не верил – уверовал. Но Биленкин верил – верил в корабль, в его конструкторов, во всех советских людей, чьим гением и трудом сотворен «Красный космос».
«Красный космос» во второй раз входил в атмосферу Марса. Но теперь ему предстояло не торможение для перехода с гиперболической на эллиптическую скорость, а еще более трудная задача – посадка. Посадка на не предназначенном для этого корабле, да еще в тяжелейших метеоусловиях – Марс встречал «Красный космос» жесточайшей пылевой бурей.
Конструкторами возможность подобного экстренного случая просчитывалась и имелась в виду, но лишь гипотетически. Так самолет при серьезной аварии в принципе способен сесть на воду, если поблизости не окажется взлетно-посадочной полосы, но вероятность этого считалась настолько пренебрежимо малой, что в пухлых томах инструкций описывалась лишь в приложениях к приложениям. Однако космос еще раз доказывал – в нем не работает теория вероятностей, ибо на то она и теория, чтобы приблизительно описывать реальность. Если в космическом пространстве нечто могло произойти с мельчайшей долей вероятности, настолько крохотной, что покажется невероятной человеку земному и неискушенному в математике и суевериях, то это обязательно происходило.
И уж как не им, космическим волкам, этого не знать! Вся экспедиция, начиная с происшествия на орбите Земли, являлась триумфом невероятности. Погоня за «Шрамом», исследование Фобоса, контакт с Деймосом, древняя фаэтонская цивилизация – разве все это не вопиющее опровержение теории вероятности, которая просто алкала отмены и возведения на ее месте нечто вроде теории невероятностей, которую предстояло создать новому, может быть, еще не родившемуся поколению гениальных математиков?
Незаметно для себя они пересекли черту, отделявшую их от мира вероятностных явлений, и оказались там, где пасует математика, где отказывают самые сложные счетно-аналитические машины, а педальные арифмометры смотрятся как архаика.
Именно в этом, по большому счету, и состояла суть того спора, который произошел между членами экипажа «Красного космоса» за несколько часов до того, как Биленкин повел корабль на посадку.
– Во-первых, «Красный космос» не предназначен для полетов в атмосфере, кроме коротких нырков для корректировки траектории, – загибал пальцы Гор. – Во-вторых, мы точно не знаем их местоположения. В-третьих, передатчик у Паганеля маломощный, неизвестно, сколько витков придется сделать над поверхностью Марса, прежде чем… Короче говоря, не-воз-мож-но! И баста!
Это был тот редкий случай, когда Игорь Рассоховатович внутренне соглашался с доводами Аркадия Владимировича. Какой пилот не бережет свой корабль? Нет таких пилотов. Для пилота корабль – нечто особенное, нечто большее, чем просто творение рук человеческих. Корабль – почти живое существо. Как… как… лошадь. Как цирковая лошадь, которую научили делать трюки на потеху публике, но природе лошади подобные трюки претят.
– Мы можем расконсервировать марсианский поезд, – предложил Биленкин. – Ведь именно он для этого и предназначен.
