Космос отступал, но атмосфера, даже такая разреженная, как у Марса, неохотно впускала корабль. Сложность маневра состояла еще и в том, что «Красный космос» на высоте десяти километров над поверхностью планеты должен был перейти в горизонтальный полет, чтобы взять более точный пеленг на точку, где находились Зоя и Паганель.
По кораблю ухнули огромным молотом, и он застонал, как живой. Игоря Рассоховатовича пронзила острая жалость – будто могучая машина на самом деле могла испытывать боль, а он, ее наездник, вынужден эту боль причинять, потому как им надо успеть, обязательно успеть, а потому он продолжал упрямо ввинчивать тушу корабля во все более плотные слои атмосферы на такой скорости, что газ обретает плотность стали.
Вибрация превысила критический уровень, перехлестнула порог, за которым с ней не справлялись никакие компенсаторы. Ремни не спасали – Игоря Рассоховатовича мотало из стороны в сторону, большая голова, будто лишенная соединения с телом, каталась по плечам, отчего маленькому пилоту мнилось, что она сейчас перекувыркнется на темечко и ему придется управлять кораблем будто вверх тормашками.
И только у него возникла тень мысли – не прикусить бы язык, как снизу, под самое его кресло могучий великан нанес такой удар, что ремни впились в плечи, в суставах хрустнуло, а голова, катающаяся по плечам, отправилась на третьей космической скорости куда-то за пределы Солнечной системы. Отсюда, из-за пределов Солнечной системы, из Облака Оорта, маленький пилот, тем не менее, прекрасно видел, что делали другие члены экипажа.
Вот рядом Гор с залитым кровью лицом и ужасной ссадиной на лбу. Рот распущен, глаза выкачены, наушники сбиты набекрень, а он силится их поправить жутко трясущимися руками, которые никак не попадают не то что в эбонитовые дужки и прорезиненные динамики, а вообще промахиваются мимо головы штурмана.
А вот Полюс Фердинатович Гансовский, обвисший в кресле и шарящий в поисках застежки по ремням, потому как ему не терпится встать в этой вакханалии сумасшедшей вибрации и самолично проверить работу атмосферных ловушек, которые тысячу раз могли сгореть, а те, что не сгорели, должны были разлететься к чертям собачьим от невозможной тряски. На счастье академика, застежки он нащупать не может, а потому остается крепко принайтованным к самому безопасному для себя месту.
Командир склонился над пультом, и у Биленкина даже здесь, в Облаке Оорта, екает сердце – неужели и его приложило так, что он потерял сознание? Но через мгновение Мартынов поднимает голову, оглядывает экраны состояния движителей и передвигает на пульте управления рычажки. Это невероятно! Невозможно! Но для него будто не существует такой мелочи, как невообразимая тряска. Каким-то чудом он преодолевает ее! Не поддается ей! Действует точно, уверенно, разве чуть медленнее, чем обычно.
И добрейший доктор Айболит в полном порядке. Лишь костяшки пальцев побелели, так крепко он вцепился в подлокотники кресла. А рядом в специальном креплении желтый чемоданчик с красным крестом. Неужели? Неужели доктор готов по малейшему сигналу отстегнуть ремни, схватить чемоданчик и мчаться по извивающимся, будто змеи, коридорам на помощь?! Невзирая на удары молота по корпусу корабля? Не обращая внимания на возросший тангаж, опасный дифферент и раскачку вокруг оси?! Да, способен! Способен, как и все они, члены экипажа «Красного космоса», выполнять, а самое главное – исполнить свой долг.
Биленкин стремительным метеором возвращается на место из далекого и холодного Облака Оорта, и вовремя – Гор вяло машет рукой, и поначалу Игорь Рассоховатович не понимает его, а потом догадка пронизывает затуманенный вибрацией разум – есть пеленг! Вот он, родимый! Наконец-то! Руки на нужное мгновение обретают непоколебимую четкость и уверенность движений, корабль рыскает вниз, желудок устремляется к горлу, рев рвет барабанные перепонки, могучий удар, хруст и чудовищная тишина.
Игорь Рассоховатович, разлепив глаза, не сразу понимает – то, что он воспринял как тишину, всего лишь прекращение той могучей дрожи, которая сотрясала круп… тьфу, корпус корабля. А звуки никуда из корабля не исчезли, и это свидетельствовало, что, как минимум на восемьдесят процентов, посадка прошла успешно.
– Поз… поз… вляю… – пробормотал рядом Аркадий Владимирович, трясущейся рукой ощупывая лысину и лоб. Вот пальцы наткнулись на рану, и лицо штурмана скривилось от боли. – Великолепная посадка, – добавил он более внятно, и Биленкин воспринял его слова не как иронию, а как объективную оценку своего мастерства. По крайней мере, ему так этого хотелось.
– Спасибо… у вас кровь, Аркадий Владимирович, сейчас… сейчас я вам помогу, – маленький пилот принялся возиться с удерживающими тело ремнями и невольно зашипел от боли. Болели каждая мышца, каждое сочленение, каждая клеточка. Такое ощущение, будто его всю ночь раскручивали в центрифуге на двадцать жэ, тренируя для посадки на Юпитер. – Секундочку…
