Но едва он успел расстегнуться, встать на дрожащие ноги, придерживаясь за пульт, чтобы не упасть, как дверь в рубку распахнулась и в нее даже не вошел, а влетел Роман Михайлович собственной персоной, одним взглядом оценил обстановку, бросился к Аркадию Владимировичу, каким-то чудом расстегнув на ходу свой желтый чемоданчик и извлекая из него, словно волшебник, бинты, вату, охладители, шприцы.
И пока он возился с разбитой головой штурмана (ничего страшного, эффектно, но не страшно, даже кровопотери почти нет, зашьем, голубчик, лучше прежнего будет), в рубку стремительно ворвался Борис Сергеевич, бросил взгляд на Гора и Варшавянского, понял, что штурман в надежных руках, и подошел к Игорю Рассоховатовичу:
– Докладывайте.
– Основные системы корабля работают в близком к нормальному режиме, командир. Посадка получилась жесткой, надо бы осмотреться снаружи.
– Сам как?
– Будто табун лошадей объезжал, – улыбнулся Биленкин. – Но корабль – молодец. Выдержал, – и маленький пилот с чувством погладил пульт.
Когда Биленкин, облаченный не в пустолазный костюм, который счел чересчур тяжелым и неудобным для внешнего осмотра корабля, а в доху с подогревом и дыхательную маску, вылез из шлюза и спрыгнул на марсианскую поверхность, сердце у него екнуло. И вовсе не от того, что он ощутил себя вторым, после Зои, человеком, ступившим на Марс, а оттого, как лежала почерневшая от прохождения сквозь атмосферу туша корабля. Он отбежал подальше, чтобы окинуть ее одним взглядом, и она еще больше напомнила ему именно тушу, китовую тушу, каких он насмотрелся на острове Ионы, где в свое время работал на китобойном судне.
Нос сигарообразного тела зарылся глубоко в песок, а дюзы задирались вверх. По прикидкам Биленкина, он бы и стоя на плечах Паганеля не дотянулся до их края. Далеко-далеко от кормы уходила глубокая борозда, будто и не корабль лежал в нелепой позе, а брошенный каким-то великаном плуг, которым он пропахал полдиаметра планеты, но затем притомился и ушел отдыхать, оставив инструмент так, как он лег.
Игорь Рассоховатович вернулся к кораблю и пошел вдоль корпуса, ощущая исходящий от обшивки жар. Он вставал на цыпочки, приседал, всматривался в толстые напластования окалины, похожие на неопрятные пласты штукатурки, покрывшей некогда белоснежный корпус корабля. Биленкин даже хотел похлопать по обшивке рукой, но вовремя остановился, сообразив, что даже перчатки не спасут от ожога.
– Ну, что там? – раздалось в наушниках.
– Внешних повреждений нет, товарищ командир, – ответил Игорь Рассоховатович. – Имеется дифферент на нос, надо будет разгребать песок и осматривать. Дюзы – все в порядке.
– Добро. Возвращайтесь, Игорь Рассоховатович. Будем выводить марсоход. Это сейчас главное.
Биленкин хотел заикнуться, что главное – все же корабль, ибо если что-то непоправимое случится с «Красным космосом», то им придется робинзонить на Марсе бог весть знает сколько, но тут же вспомнил о Зое, о Паганеле, и ему стало стыдно за свои мысли.
Кожу лица покалывало. Игорь Рассоховатович оглянулся и увидел, как далекий горизонт затянула красноватая дымка, а над ней висел тусклый, неправильной формы серп Деймоса.
Надвигалась пылевая буря.
С извлечением из чрева «Красного космоса» марсохода – головной части будущего марсианского поезда – пришлось повозиться. Отсек, в котором он находился, оказался завален отвалом песка, но откапывать его не представлялось возможности, поскольку землепроходческой техники на борту космического корабля по вполне понятной причине не предусматривалось.
Поэтому в ходе общего мозгового штурма, совмещенного с походным то ли обедом, то ли ужином, созрело решение: использовать катапульту, которая еще на орбите должна была выстреливать марсоход из корабля.
Катапульта, конечно, маломощная, но это являлось даже плюсом – меньше вероятности повредить машину. За руль марсохода уселся Биленкин, напоминая собой циркового, которому предстояло нечто вроде прыжка тигра сквозь горящее кольцо, осложненное тем обстоятельством, что на прыгающем тигре предстояло сидеть и удержаться.
Но Биленкин беспокоился напрасно – все вышло наилучшим образом. Пороховые заряды сработали безукоризненно, когда люк отсека распахнулся и внутрь обрушился водопад красного песка. Машина мягко рванула им навстречу, словно действительно была огромной полосатой кошкой, раздвинула лобастой кабиной сыпучую преграду и, пролетев с десяток метров в условиях пониженной гравитации, так же мягко опустилась на все четыре гусеницы. Маленький пилот дернул рычаги управления, марсоход послушно взревел и сделал круг почета вокруг лежащего корабля.
Не хватало только аплодисментов.
