А однажды очередной бессонной ночью по бортовому времени ему вдруг пришла в голову мысль: каковы на вкус человеческие мозги и человеческая плоть? Она возникла внезапно, хлестко, ожгла словно ударом бича. Георгий Николаевич даже замер, ожидая, что мысль уйдет так же, как и пришла: мало ли чего человеку может подуматься? Но она осталась навсегда. Он теперь постоянно ощущал ее свербящее присутствие в голове. Вроде и не на поверхности сознания, но рядом, плавает, зыбкие волны на поверхности оставляет, стоит чуть отвлечься, и вот она – во всей ужасающей откровенности. На что похож этот вкус? Хороши ли мозги в сыром виде или вареном?
Вопросы, вопросы, на которые он не имел шанса получить ответы. Хотя почему бы и нет? Всякое может случиться на корабле. Вдруг ему выпадет шанс удовлетворить свою жажду? А в том, что это именно жажда, Георгий Николаевич убеждался с каждым днем. Она не отпускала, становилась сильнее, навязчивее.
Все, что осталось на Земле, словно покрылось слоем ржавчины, плесени. Ему не хотелось чтобы прошлая жизнь хоть чем-то напоминала о себе. А когда все же напоминала – редкими разговорами в кают-компании, еще более редкими радиограммами да вывешенными для приличия в спальном закутке плакатами и фотографиями, то он чувствовал нечто сродни зубной боли. Ничего нелепее его собственной жизни ему не представлялось.
– Георгий Николаевич, – Мартынов взял его под локоть, – хотел спросить – почему вы не отправляете радиограммы родным? Это, конечно, не совсем мое дело, но связь с семьей помогает преодолеть любые трудности полета. Уж вы-то, опытный космист, сами знаете.
Багряк не сразу понял – о чем говорит командир. Родные? Семья? Радиограммы? Он чуть не ляпнул, что не имеет ни родных, ни семьи, ни даже друзей, с которыми ему бы взбрело в голову обмениваться радиограммами. Но сдержался. Лишь пробормотал: да, конечно же, всенепременно, он закрутился с профилактикой движителя, сейчас придет к себе и черканет пару строчек любимой жене и любимому сыну. Если они у него есть, конечно. Он-то об этом вспомнить точно не может.
– Хорошо, хорошо, Георгий Николаевич, – ответил Борис Сергеевич на его бормотания. – Еще раз простите за напоминание, это я так – по-товарищески.
Странно, но родные, близкие и даже друзья у него все же оказались. В углу были свалены так и не распечатанные радиограммы. Багряк пододвинул к себе мусорную корзину, перебирал серые конвертики с надпечаткой адресата, бросал их обратно. Даже желания не возникло хоть что-то прочитать. Зачем это? К чему?
Сделал слабую попытку вспомнить жену, но висящий на шее квадрат некрогенератора вдруг нагрелся, чуть не обжег, и пока он его прилаживал удобнее, забыл, зачем вытащил и свалил около кровати весь этот ненужный хлам. Отнес к утилизатору и ссыпал в раструб – в закутке должен быть идеальный порядок.
Зоя внимательно следила за Багряком. Это было не так просто из-за его уединенности и нелюдимости. Ей казалось, что после вахты на Фобосе он сильно изменился. Например, стал еще более нелюдимым. Ни с кем почти не разговаривал. Все реже приходил в кают-компанию обедать, а если и приходил, то занимал самый дальний угол стола, хлебал суп, низко наклонившись к тарелке, будто стараясь, чтобы никто его не заметил.
На Зою он не смотрел, в каюту к ней не наведывался. С одной стороны, она чувствовала огромное облегчение, но с другой – ощущала в бездействии Багряка грозное предзнаменование. Он мог сотворить все, что угодно. Тем более под его контролем находился движитель – сердце «Красного космоса». Сделай он с ним что-нибудь, и экспедиция не вернется на Землю. Поэтому при заступлении на вахту Зоя с особым тщанием следила за показаниями датчиков реактора, ионных эмиттеров и прочих модулей движительной установки.
– Хочешь отнять хлеб у Багряка? – хохотнул внимательный Биленкин, заметив ее обостренное внимание к разгонному модулю. – Он не особо жалует тех, кто лезет в его епархию со своим уставом. Или опасаешься, на обратный путь коммуния не хватит?
Зоя отшутилась. Но подозрения в ней укрепились до такой степени, что она решилась проникнуть в царство Багряка и провести там тщательный осмотр. Или, называя вещи своими словами, обыск. Поэтому, дождавшись появления в кают-компании Георгия Николаевича, она быстро доела суп, отказалась от каши и почти бегом отправилась в движительный модуль.
Закуток Георгия Николаевича оказался просторнее, чем у командира. В нем помещалась не только койка, но журнальный столик и пара кресел. Полосатый домотканый ковер даже создавал уют в тесноте ниши, где если сесть на одно из кресел, то ноги придется подбирать под себя или возлагать их на узкую жесткую койку.
