Алкей наблюдал за столбами дыма, в животе у него забулькало. Внезапно он снова увидел окруживших его лошадь ирков. Однажды он в одиночку одолел четырех убийц, которых прислали расправиться с его матерью. Но ирки были хуже, гораздо хуже. Рыцарь почувствовал привкус желчи во рту. Подумал, а не пойти ли ему прилечь. Но вместо этого выпил вина. Опрокинув одну кружку, Алкей решил навестить пажа, который приходил в себя после пережитого ужаса, как это обычно делают жизнерадостные подростки. Он оставил мальчишку обниматься с девушкой–служанкой и устало вернулся в караулку, где стояла открытая бочка с вином.
Алкей подносил ко рту четвертую кружку, когда ее перехватил сэр Джон.
— Я так понимаю, вы — титулованный рыцарь, — произнес он. — Видел ваш меч, похоже, вчера вы им воспользовались. Так?
Сэр Алкей поднялся со стула.
— Вы посмели обнажить мой меч?
При дворе императора дотронуться до чужого меча считалось проявлением неуважения. Пожилой вояка грустно усмехнулся.
— Послушайте, мессир, этот город вот–вот подвергнется нападению. Никогда не думал, что застану подобное на своем веку. Полагаю, вчера у вас выдался не самый приятный день. Бывает. Но теперь мне нужно, чтобы вы прекратили осушать запасы вина и надели доспехи. Если мои предположения верны, то они будут под стенами где–то через час. — Он обвел взглядом пустую комнату гарнизона. — Если мы будем сражаться как герои и каждый сделает все возможное, может, нам удастся выстоять… Я все еще пытаюсь заставить этого глупца отослать женщин в замок. Это Дикие, сэр рыцарь. Думаю, вы уже поняли, что они собой представляют. Так вот… Они снова будут здесь.
Сэр Алкей подумал, что все это сильно, очень сильно отличается от роли важной шишки при дворе дяди. И задался вопросом, не заключается ли его истинный долг в том, чтобы, прихватив пажа, скакать на юг, пока не перекрыты все дороги, и доставить лежавшее в его кошельке послание. Но в пожилом мужчине было что–то особенное. Да и, кроме того, днем раньше он спасался бегством, словно жалкий трус, хоть и успел окропить свой клинок кровью трех чудовищ.
— Пойду надену доспехи.
— Отлично, — сказал сэр Джон. — Я помогу, а потом покажу стену, где вы будете командовать.
Старая швея Мэг сидела на крыльце, прислонившись спиной к дверному косяку из дуба и греясь в лучах ласкового солнышка. Почти сорок лет она делала так каждое утро. Сидела и шила.
Не то чтобы Мэг гордилась собой, но она знала себе цену. Женщины приходили к ней за советом по поводу родов и сбережений, пьяных мужей, или спрашивали, впускать ли к себе такого–то мужчину в конкретную ночь или лучше не стоит. Мэг знала и умела многое. Но лучше всего она умела шить.
Ей нравилось работать рано утром, когда первые лучи солнца освещали ее творение. Больше всего она любила шить сразу после заутрени. Но сорок лет она была келейницей, помогала во время служб в деревенской церкви, а еще заботилась о муже и двух детях, поэтому прекрасные утренние часы чаще всего были заняты другими делами.
Если ей все же удавалось сесть за шитье, благодаря воле Всевышнего, — после готовки, прислуживания в церкви, осмотра больных детишек, других хлопот и забот, — то она могла выполнить всю дневную работу к колокольному звону, доносившемуся в девятом часу из крепости–монастыря, расположенной на расстоянии двух лиг к западу.
То утро выдалось как раз таким, какие Мэг любила больше всего. Она помогла в церкви, после чего у нее всегда было какое–то особое ощущение, положила цветы на могилу мужа, поцеловала дочь на пороге ее собственного дома и теперь сидела на крылечке под первыми теплыми лучами, а рядом стояла ее корзинка.
Она шила чепчик, прекрасный полотняный койф[47], который надевают дворяне, чтобы не растрепалась прическа. Это был незамысловатый предмет, и на его изготовление у нее ушел бы день или два, а в крепости имелись рыцари, которые охотно приобретали подобные вещи. Мэг знала это наверняка. Хорошо сделанный и подходящий по размеру койф стоил половину серебряного пенни. Вдова пятидесяти трех лет не могла без причины отмахнуться от таких денег.
У Мэг был наметанный глаз: она очень точно прокалывала иглой превосходное полотно — полотно своей дочери, именно так, и у нее выходили замечательные стежки, прямые как стрела, размером шестнадцать на один дюйм, столь же хорошие или даже лучше, чем те, над которыми трудился портной из Харндона.
Она пропустила иглу сквозь материю и аккуратно потянула за нить, обработанную воском, ощущая натяжение ткани и осознавая, что с каждым стежком продевает нечто большее, чем только нитку, — каждый из них вбирал в себя чуть–чуть солнца. Вскоре, когда она посмотрит на свое изделие, весь шов засияет.
Умелая работа приносила счастье. Мэг любила рассматривать хорошие вещи, попадавшие к прачке Лизе. У рыцарей в крепости имелись великолепные вещицы, как правило, отлично сделанные, но плохо хранившиеся, хотя было и множество отвратительных. Мэг собиралась продавать им одежду, чинить и штопать ее…
