Черенкова вывели под руки и с трудом усадили на коня. Попов деловито командовал, как сподручней уложить людей на сани.
— Мово верхового не трожь! — оттолкнул он чубатого казака от своего коня.
Отряд поскакал к Лесной. Двое саней направились к дому путевого мастера. Туманные утренние сумерки быстро разлучили их, припрятав всадников и сани-розвальни. Месяц скрылся за мглистый горизонт. Снег был серым, словно его присыпало пеплом. Может, и вправду где-то недалеко был пожар, оттуда принесло пепел, и он ровно упал на снежную целину.
К Громкам подходил не бронепоезд, а паровоз с двумя платформами на прицепе, раздобытыми в Доброрадовке Вишняковым. Ободренный успехом, он остался там, а платформы приказал отогнать на Косой шурф, под погрузку леса. Сам же вернулся в Громки только к следующей ночи.
Фатеха он обнаружил в станционной кладовой возле печки. Окровавленный, бледный, Фатех сидел, поджав ноги, и рвал исподнюю рубаху, чтоб перевязать голову. На Вишнякова взглянул удивленно и непонимающе, как будто впервые его видел.
— Кто это тебя? — в волнении спросил Вишняков, оглядывая его быстрым взглядом.
— Аллах хранит, — прошептал запекшимися губами Фатех.
— Кто, спрашиваю?
— Казак был… много казак… Меня убивал не казак… — Он попытался подняться.
— Не надо, — положил ему руку на плечо Вишняков.
— Не надо… — уныло повторил Фатех и опять принялся рвать рубашку.
Руки его дрожали. Слипшиеся от крови волосы торчали в разные стороны. Мослы на скулах заострились.
— Дай помогу, — взял у него надорванную рубаху Вишняков. — Это и мне знакомо…
Потрясенный видом Фатеха, он сначала не мог сообразить, к чему это все. А потом стал раздирать рубаху на узкие ленты. «Только без поперечных рубцов, поперечные рубцы могут бередить рану…»
— Давно они ушли?
— Скоро-скоро… давно ушли…
— Днем или вечером?
— Вчера, вчера… ночь… — слабеющим голосом прошептал Фатех.
Вишняков вскочил, испугавшись, что Фатех умирает. Побежал к паровозу, принес горячей воды и осторожно промыл рану на голове. Ощупал больное место. Фатех терпел. Безумно расширившиеся глаза глядели в пространство. Вишнякову стало муторно: он припомнил, как так же сидел в госпитале после контузии…
Почерневшая рана на щеке Фатеха по форме походила на темную берестовую гусеницу. Гусеница изогнулась, как будто готовясь пролезть в глаз.
— Нич-чего, не робей, — ободрял его Вишняков, — доставлю тебя в Казаринку, отлежишься. А тех гадов отыщем… Их надо непременно отыскать, иначе разбредутся по земле, разнесут по свету дурную злобу…
Вишняков утешал так, как утешали раненых медсестры. Фатех повернул к нему глаза, полные благодарности: Вишняков говорил об обидчиках в точности так, как говорил старый Джалол. Он еще говорил об обиде как о чем-то совершенно не нужном людям.
— Злой человек… злой… — шептал Фатех, морща скорбное, неподвижное лицо.
— Кто злой? — спросил Вишняков.
— Много, много злой… — пробормотал Фатех, думая о своем.
Голос тоскливо задрожал. Вишняков почувствовал, как эта тоска передается и ему. Надо было переломить себя, обрести ясность. Перевязывая голову, он мысленно убеждал себя: «Обойдется, все обойдется…» Закончив перевязку, вышел на мороз. Уперся немигающими глазами в зимнюю муть.
— Нас еще будут убивать по десяти раз на день, — прошептал он пересохшими губами. — Нам еще всякого достанется…
…В Казаринке узнали утром, что Черенков побывал в Громках.
— Подбирается потихоньку, — сказал Паргин не прочистившимся со сна, басовитым голосом, — от Лесной к Громкам, а там и далее…
С большей тревогой заговорили о набеге Черенкова на Громки после внезапного приезда в Казаринку дебальцевского комиссара Трифелова. Не застав Вишнякова, комиссар набросился на Сутолова:
— Отряд для чего создали? С оружием ходить — перед девками красоваться? Когда-нибудь Черенков тебя сонного спеленает! Или, надеешься, помилует — в эсерах вместе состояли?
Квадратный, рукастый, одетый в кожанку и затянутый ремнями, обычно спокойный и рассудительный, а теперь заикающийся, Трифелов был суров в гневе. Но Сутолов не сробел. Он посмотрел на Трифелова с усмешкой:
— А ты, я слышал, в урядниках состоял?
— Как это ты так можешь говорить? — вдруг опешил Трифелов.
— А ты чего прешь? Мне, можно сказать, все из твоей жизни известно. А твое отношение к борьбе с контрреволюцией неизвестно. Почему вы своими силами не вступаете в бой с отрядом Черенкова? Ему пушки и кавалерия приданы — не по нашим зубам орех. А для ваших зубов как раз подходит!
Трифелов, вскинув лобастую голову, слушал.
— А ведь ты не очень умен, — сказал он, когда Сутолов закончил. — Сидишь на телеге — не разевай зенки на то, как в паровозе колеса крутятся!
— Ты тоже не много понимаешь!
— Телеграфиста из Громков немедленно ко мне вызови! — приказал Трифелов.
Сутолов нехотя вышел, чтобы позвать Пашку. Он был зол. Зол на Трифелова, на Вишнякова, не показывающегося со вчерашнего дня, на Лиликова, затеявшего уборку угольного склада, на все порядки в Казаринке, с которыми никак нельзя было согласиться. Появившегося Пашку он толкнул в плечо и прохрипел:
— Попробуешь утаить чего, я тебя малость попытаю!..
