Оттолкнувшись от ограды, Катерина пошла обратно. С мыслью об Архипе все будто разрешилось в одну минуту — просто и ясно, как божий день. «А если Архип вернется и спросит о Семене?» — забеспокоилась она, но сразу же подумала: «Не спросит… Я, должно, и не нужна ему… и никому на свете не нужна… Кончилась жизнь. Пашка вон какой был — ничего его не трогало, — а тоже что-то кончилось. Есть для человека всего по жбану — и радости, и печали, и глупости, и счастья. Кончилось в жбане — и не ищи и не заглядывай к другим. Только как же может продолжать жить человек, если для него все кончилось?»
Катерина Огляделась вокруг. От печальных дум в глазах у нее потемнело. Она потерла лицо снегом. И вдруг сквозь пальцы увидела розовый свет. Отняв руки от лица, она еще раз огляделась — за спиной поднимался пожар. Языки кровавого пламени вязли в морозном тумане.
— Привел-таки Черенкова… — беззвучно прошептала Катерина и растерянно бросилась к дому.
Она слышала, как над Казаринкой зазвучал тревожный звон колокола, как где-то далеко кричали люди, но не могла понять, где и что горит. Только остановившись возле своего дома и взглянув в сторону зарева, поняла, что горят склады, где хранились зерно и продукты, завезенные на всю зиму Советом для шахтеров и военнопленных.
Катерина вбежала в дом, вывела Пашку на порог, показала на огонь и сказала сердито:
— Урядника дело!
— Думаешь, он поджег?
— А кто же?
Катерина знала: если Семен явился один, то после поджога он никуда из поселка не уйдет, а побежит глухими улицами прямо к ее дому и попросит, чтоб она его спрятала.
— Вернется к нам — как будем встречать? — спросила она у неотрывно глядящего па пожар Пашки.
— Решай сама, — ответил он дрожащим голосом.
…Склады были подожжены в нескольких местах. Огонь поднялся дружно. Не сразу заметили его живущие рядом военнопленные, хотя их бараки были расположены саженях в пятидесяти, на подветренной стороне.
В поселке вначале показалось, будто он хлещет из рассыпанных за складом домов, а начался от обстрела или, может, от факелов ворвавшихся в Казаринку казаков.
Первым бросился тушить огонь Кузьма Ребро. Он бежал по улице с криком:
— На пожар! Бери ведра, лопаты!.. Пожар!..
В бараке военнопленных услышали его. Ференц Кодаи испуганно заорал собирающимся па смену:
— Лелкешедеш!..
— Успон! — где-то повторилось венгерское слово «подъем» по-сербски.
Пленные высыпали из бараков.
— Идеген… — со вздохом прошептал Кодаи.
— Что он сказал? — тихо спросил Мирослав у Яноша.
— Он сказал, что горит чужое, не наше, и нам нечего беспокоиться, — ответил Янош.
— Наше! — вскричал Штепан, скосив злые глаза на Кодаи.
Франц бросился в барак и вскоре появился оттуда с ведром и лопатой. За ним последовал Янош. Все схватили ведра и лопаты и устремились к месту пожара. Двор опустел. Посреди двора оставался один Кодаи, но и он вскоре поплелся в сторону разгорающегося пожара.
В ближнем колодце не хватило воды, чтобы залить пламя. Набирали в ведра снег, подавали стоящим у пожарища, и те сыпали в огонь. Пламя на секунду покрывалось белым дымом, затем, словно вырвавшись из скорлупы, поднималось еще выше.
Алимов понял, что загасить огонь не удастся, и кликнул смельчаков выносить зерно и продукты из склада.
А пожар разгорался. Темное пятно талого снега расширялось. Искры поднимались все выше. Головы людей опускались ниже. Арина Паргина крестилась и просила защиты у какого-то святого, имени которого никто не мог расслышать. Молитва ее еще больше угнетала.
— Что есть будем?
— Может, привезут.
— Откуда? С Дона? Жди пряников от ведьмы-коровницы!
— Совет похлопочет.
— Уже похлопотал — к складам подпальщика пропустил.
— Не могут шахтеров оставить без хлеба!
Коногон Паргин, черный и обгорелый, как черт, подскочил к жене.
— Остуди снегом! — потребовал он, сплевывая густую слюну.
— Спечешься. Бросил бы, пускай другие…
— Я те дам, бога мать! — свирепо взревел Паргин и толкнул жену к огню. — Туда кидай, нечего с богом разговаривать! — крикнул он и, набросив брезентовую шахтерку на голову, ринулся в самое пекло.
Арина онемела от страха: никогда такого не было, чтоб он так ее…
— Где есть вода? — крикнул у нее над ухом серб Милован, заросший, черный, похожий на арестанта.
— Чего орешь, балашманный! — рассердилась на него Арина. — Гляди, что твои делают!
Она указала на военнопленных, бросающих снег на пылающие огнем сухие, выстоявшиеся доски складских стен.
— Дайте мне! — сгоряча закричал на них Милован.
— Ишь какой тушильщик! — зло прошипела Арина, но, вдруг испугавшись своей злости, начала истово креститься.
Откуда-то появился Филя. Схватив лопату, он начал бросать в огонь большие глыбы снега. Лицо вспухшее, небритое, хромает на обе ноги.
Дотошная Варвара, все подмечавшая, сказала:
— Не он ли поджег? Склады знал — еще Фофе здесь помогал воровать…
Над левым крылом горящего дома взметнулось высокое пламя. Послышался глухой звук взрыва.
— Бочки с маслом рвутся! — крикнул Филя, отпрянув в сторону.
— Знает, где что! — настойчиво повторила Варвара и направилась к Филимону.
Еще дважды рвануло, вздымая к небу клубы жаркого огня, окутанные черным дымом.
