Пашка медленно вошел в комнату, где сидел Трифелов.
Оттуда он вышел белее мела, испуганно оглядываясь и чрезмерно, по-стариковски, горбясь.
— Ну, все сказал? — спросил его Сутолов.
— Все… — тихо произнес Пашка, суетливо и робко выходя из Совета.
Среди дня вдруг пронесся слух, что, вернувшись из Совета, пытался повеситься телеграфист Пашка Павелко.
Катерина вынула его из петли и ругалась во дворе:
— Люди сами себе смерть ищут! Дурья твоя голова! Живи, как жил!..
Что могло загнать Пашку в петлю? Чем его напугал комиссар Трифелов, уехавший в Дебальцево после допроса? Пашка ведь человек легкий. В политику не вмешивался. Ему бы только бабы. Все знали, что уходил он от них легко, без сожаления, чувства вины, кажется, никогда не испытывал. Чего это он вдруг взбесился? Пытались поговорить с Катериной, но разве от нее чего-нибудь добьешься…
— Идите, — выталкивала она любопытных из своего дома. — Вам только чтоб языки почесать, а человек мучается!..
Заговаривали с Калистой Ивановной, с которой Пашка в последнее время путался. Та была каменно молчаливой за своей машинкой и выстукивала приказы Трифелова о «мобилизации народа на борьбу с черным врагом революции генералом Калединым». На вопросы не отвечала, указывая глазами на машинку.
Ранние декабрьские сумерки быстро пожирали день.
Он силился задержаться на западных буграх, возле малиновых разводов закатывающегося солнца. По тесным дворам вскоре потянулись тени, серое, облачное небо опустилось ниже, а кровавые огни терриконного пожара засветились ярче.
В Лесную выступил отряд под командованием Сутолова. Командир глядел на встречных хмуро. Прокофию Пшеничному, вышедшему проводить, сказал:
— Поставишь на Чернухинской дороге караулы. Вишнякову передашь, чтоб создавал еще один отряд…
Многие думали, что Черенкова можно ждать в поселке этой ночью.
Катерина хлопотала возле лежащего на кровати Пашки. Она прикладывала к его голове смоченный в холодной воде лоскут из полотна и смазывала гусиным жиром сдернутую веревкой кожу на шее. Оба молчали. О чем говорить? В углу, под образами, тускло светилась лампадка. Большого света она не давала, а только бросала на стены огромные, чудовищно разросшиеся тени. Двигаясь за руками Катерины, тени, кажется, шуршали, как сухая трава па сеновале. Звонко хлюпала вода в миске, где Катерина смачивала лоскут.
Широко раскрыв глаза, Пашка вдруг быстро заговорил:
— Трифелов спрашивал меня про Семена, добиваясь, не родственник ли он мне. Я сказал, что ничего не знаю про родство… Настало время — от родичей надо отказываться. А дальше, может, от себя станешь отказываться… — Пашка сожмурился и беззвучно заплакал.
— Помолчал бы уже! — Катерина вытерла слезы лоскутом.
Ей никогда не приходилось видеть Пашку таким. Всегда он ходил но земле легко, отмалчивался, когда ему говорили, что нехорошо бросать обманутую девку, и не умел чувствовать не только чужого, но и своего горя. Девки в конце концов успокаивались. Только от матерей укор. Катерина им отвечала:
— Он мне хоть и брат, да я ему — не указ. Сами договаривайтесь со своими, чтоб подол крепче держали.
А теперь бог знает, что с ним случилось. Удушил плешивого Фофу?! Это ему с перепугу показалось. Калиста Ивановна, к которой Катерина бегала на рассвете, под образами клялась, что живым остался Фофа, что увезли его из Казаринки квёлым, но живехоньким и что беспокоиться Пашке нечего. Мучит крушение дрезины? Теперь про такое думать — жизни не хватит. Пошла под откос — туда ей и дорога. После гибели Силантия и ссоры с Вишняковым Катерина смотрела на всякие крушения как на чужую беду, которая никогда не может сравниться с собственной. Разве та беда может раскровенить душу так, как ей, случалось, кровенили? «Конаться» надо, как это делают детишки, чтобы убедиться, чья рука сверху, иначе не выделить из семи бед главную. Если виноват в крушении, тогда страдай! Не молчи, сознайся.
Пашка затих. Катерина посидела возле него еще немного. А потом поднялась и вышла па мороз. Хотелось освежиться. Она набрала снега в ладони и приложила к лицу. Тяжесть, давившая затылок, отлегла. Катерина вздрогнула от озноба. Собиралась уже возвращаться в дом, когда услышала — кто-то ее зовет. Вначале подумала, что это Пашка, из комнаты. Метнулась к двери, в этот момент из-за угла кто-то вышел.
— Поесть у тебя ничего не найдется, Катерина?
«Семена-урядника голос!»
— А ты чего же прячешься, как бандит в подлеске? — спросила она строго. — Заходи, коль пожаловал…
Первой вошла в дом, соображая, что может произойти дальше с урядником, к кому он пристал после бегства из Казаринки и зачем явился. Идти в гости к родичке, когда в поселке ему показываться нельзя, — для урядника дело глупое.
Она внимательно разглядывала его при слабом свете лампадки. Оборванный, заросший, в руках узелок, с каким ходят нищие по ярмарочным дорогам, на ногах худые, истоптанные сапоги. Катерина молча достала чугунок с кашей. «Поест сухую, видать, голоден», — подумала она, ожидая, о чем он заговорит.
Семен заметил лежащего Пашку:
— Что с ним?
