Он пошел домой, раздумывая о том, что станет делать, когда перешагнет порог. Прежде всего топить надо — холодина страшная, все застыло. А потом не раздеваясь ляжет на спину и уснет, выбросив из памяти все, что с ним было. Проклятая зима разгулялась. Под Менделиджем сейчас в одних рубашках ходят. А тут если не ледяной ветер с дождем, то снег и метель, если не промозглая сырость, то трескучий мороз. От одного этого чахотку наживешь. А если еще нищету да белоказачью злобу прибавить, то и вовсе зайдешься смертной тоской. В один день можешь и под морозом побывать, и чужую и свою смерть за грудки подержать, и наголодаться, и утомиться до беспамятства, и еще сохранить при этом надежду на лучшие времена. Держи руки пошире, не робей!
Мысли появлялись дерзкие. А сил уже не было. Приближаясь к дому, Вишняков решил, что не станет растапливать плиту. Растопит тогда, когда проснется от холода. А пока ляжет отдыхать и в застывшей хате, — все же не так, как на улице.
Он не ждал ничего, кроме холода, одиночества, мышиного духа из подполья, подслеповатой лампы с давно не чищенным стеклом и темных, тяжелых теней на низких стенах. Крючком отворил дверь, и в сенцах, еще не понимая, что изменилось, почувствовал тепло. Толкнул дверь. Освещая комнату огнем из щелей, топилась плита. На столе стоял кувшин, какого Вишняков никогда не видел в доме. Полхлеба, что-то завернутое в полотенце — миска, наверное. Подметено, чисто. И стекло на лампе светлое, без копоти.
Несмотря на усталость, Вишняков подмечал все не торопясь, чтобы полнее почувствовать радость. Постепенно ему стало казаться, что все так и было, только он не замечал этого раньше. А если так и было, то и хорошо. Он вдруг почувствовал нестерпимое желание уснуть. Ни о чем не спрашивать, ни о чем не думать, не утруждать себя никакими догадками, а поскорее уснуть. Может быть, даже не раздеваясь… Только нельзя в сапогах на прибранную постель.
«Кто же это похлопотал у холостяка в доме?.. Может, Алена, пока я возился на погрузке?»
Стянул нога об ногу сапоги, сбросил с себя верхнее и, разморенный теплом, упал на спину поверх одеяла. И сразу уснул.
Проснулся так же внезапно, как и уснул, и, не открывая глаз, старался припомнить, где он и что с ним. Пахло жарко нагретыми чугунными плитами и подпарившейся глиной. «Топится, — пронеслось в голове, — кто-то топит плиту…» Вишняков прислушался, — кажется, слышны шаги. В комнате светится лампа — свет заметен и при закрытых глазах. Кто-то приблизился и сел возле него на постель, провел рукой по волосам. Рука была легкая.
— Я знаю, ты не спишь, Архип, — услышал он голос Катерины. — Не надо, не двигайся, так лежи… Я тоже хожу как слепая — не то сплю, не то не сплю… Твое жилье, лампа горит, плита топится, пурга воет за окном, чисто домовой… Снится будто все. А может, и не снится… Ты не открывай глаз, дай мне, дурочке, самой разобраться в себе… Иные с закатом ложатся, лишь бы привиделось желаемое. Потеха… Девчонкой, помню, хотелось, чтоб море приснилось. Прохожий матрос рассказывал про море, про то, как тонут в нем корабли, как плавают большие щуки, а по вечерам закатывается солнце в зеленом ободе. Не могла я понять, как это может потонуть корабль высотой в десять домов, что это за солнце в зеленом ободе. Разве что приснится такое. Вот и стала вызывать сон. Стелюсь спозаранок, на вечерней зорьке, и колдую: уйди все живое, явное, покажись невидаль морская!.. Всю ночь, бывало, так проколдую, — коровы, гуси снятся, гроза или татарский сабантуй на Собачевке, а море — нет. А упряма была. Спи, спи, знаю, что ты скажешь об моем упрямстве!.. Так вот, помню, в девятую или десятую ночь стал показываться мне корабль в море, солнце в зеленом ободе и большая щука с длинным хвостом. Щука по воде шумит, а в остальном — все тихо, благостно, хоть целую жизнь живи в этой благости. Вдруг слышу, мышонок под кроватью шарудит. И такая во мне злость подступает на этого мышонка, что вот-вот проснусь. Столкнула с сенника злость на мышонка. Ушел сон безвозвратно…
Она вздохнула, поправила сползшую набок подушку. Было что-то похожее на сон и в ее присутствии сейчас, и в тишине, что наступила, когда она умолкла. Вишняков боялся, что этому сну что-то помешает, и повернул голову, прижимая ухо к подушке.
— Не беспокойся, Архип, я с вечера кота принесла, он всех мышей выловил…
Наверное, после этих слов у нее затрепетала смешливая жилка на шее. Вишняков боялся отвечать ей улыбкой, — не прошло бы все внезапно, не изменилось бы, не исчезло.
