— Что-то не могу понять, об чем говоришь, — задыхаясь от гнева, сказал Сутолов. — Кто-то урядника выпустил, а потом уже он стал ходить на подпал. Кто-то порядки завел, что не поймешь, война или масленица с пирогами на нас движется…
— Известно мне, о ком ты скажешь, — перебил его Вишняков. — Меня назовешь.
— А то кого же?
— Себя ты не назовешь никогда. Не можешь этого сделать.
— Да была бы моя вина! Была бы моя вина, тогда иной разговор! Стелил бы я ковры под Фофины ножки, держал бы варту при оружии, копался бы в шахте, как при мирном времени!.. — Сутолов подскочил к столу, впиваясь горящими глазами в Вишнякова. — Но не могу допустить всего этого, не могу быть изменщиком делу революции!
Вишняков выдержал его взгляд.
— А в каких гимназиях учился ты делу революции, что так здорово его знаешь? — спросил он подчеркнуто спокойно.
— Гимназиев мне не надо! Гимназии — по твоей части! Делу революции не учат, его сердцем берут! А ты где, кому сердце отдал, не знаю… — прошептал он, хватаясь на наган.
Вишняков встал и, стараясь сдержаться, прошелся по комнате. «Пальнет в спину — черт с ним, обоим полегчает…» Он резко повернулся и уперся тяжелым взглядом в Сутолова.
— Брось игрушку!
— Не-е, ты меня не уговоришь! Словам твоим поповским я не поверю!..
— Тогда подержи чуток. Оружие тебе революционной красоты придает.
— Убью, если не замолкнешь!
Сутолов стоял, широко расставив ноги, держа наган в полусогнутой руке. Нижняя губа мелко дрожала, на лбу выступила испарина.
— Давай убивай. Окромя смерти, ничего не заставит меня замолкнуть. Только сделаешь кое-что за меня. Отправишь телеграмму в Тулу. Назначишь начальником в Громки Прокофия Пшеничного. Гаубицу я от Пономарева привез, попросишь Франца Копленигова замок починить. Громки займешь отдельным отрядом. А уголь надо менять на продовольствие. Продотряд создашь. Людям голод угрожает.
Вишняков замолк и отвернулся к окну. Стал разглядывать узорчатые рисунки инея на стекле. Поправил бутылку, в которую стекала тающая на окне наледь. Жизнь всегда была нелегка. Он подумал, что дана она ему в не Великдень, не в Великдень может и оборваться. Обидно только, Сутолов постарается убедить народ, что председатель Совета и в самом деле был против революции.
Что-то он не торопится, этот верный солдат революции…
— Фатеха-персиянина не забудь, — сказал Вишняков не поворачиваясь. — Ему надо добраться домой. Ихний народ от таких, как Фатех, ждет правды о революции.
Вишняков вздрогнул, — загремел наган, брошенный Сутоловым на стол. Сам он сел и сжал голову руками.
— Сейчас надо оставить на шахте одну смену, — продолжал Вишняков, будто не заметив перемены в Сутолове. — А две другие — по отрядам. Так всегда будет — то три, то две, то одна смена. А может, и никогда не придется нашему революционному пароду работать в три смены из-за военной опасности. Работа у него главное, а не война. Война по необходимости. И иногда и то и другое в одно время. Нам никто ни хлеба, ни чугуна, ни пороха взаймы не даст. Все б рады были, чтоб голодная смерть удушила… Старших при нас не будет, а все младшие, мал мала меньше, как у того старшего в сиротском доме, которому в отрочестве положено отцовством заниматься.
Открылась дверь, показалось белое от страха лицо Калисты Ивановны.
— Отправляй телеграмму, — резко сказал ей Вишняков. — Пойди к Пашке, скажи, чтоб в один момент отстукал. А мы тут и без тебя управимся.
Калиста Ивановна с немым изумлением водила глазами — то на стол, где лежал наган, то на Вишнякова, стоящего у окна, то на Сутолова, согнувшегося за столом.
— Живо! Кому сказал! — поторопил Вишняков.
Калиста Ивановна исчезла. В комнате стало так тихо, что было слышно одно хриплое дыхание Сутолова. Вишняков улыбнулся. Подошел к столу и сел па прежнее место. Сутолов не поднимал головы, словно его кто-то придавил. Вишняков взял наган, проверил патроны в барабане — все семь, — вынул один и запрятал в карман.
— Не все кончается так, как задумаешь, — сказал он. — Приберегу для памяти… Значит, не время было… А то, что загорелось между нами, другим не надо знать! — властно произнес Вишняков.
Бросив наган на стол, он вышел.
Весь день провозился на погрузке. С Аленой и Фатехом поел картошки с квасом. Глаза его запали, а под глазами темнела черная синева с желтоватыми краями, будто нарисованная краской. А окаменевшие губы, кажется, не разжимались и тогда, когда он отправлял в рот картошку, — молчал, словно онемел.
— Камень у тебя на душе, — догадывалась Алена. — Побыть тебе одному надо. Иди, я твоего помощничка в каморочку сама провожу.
Вишняков с благодарностью посмотрел на нее, — гора, а не баба, а сердце доброе.
