Пашка спит. Он так измучился, что не проснется, хоть из пушки пали. Может, и сновидений никаких, как после грозы или потопа, когда «молнии миновали и волны прошли стороной». Даже хорошо, что он спит и не мешает. Никогда так не обострялось желание побыть одной, как в эту ночь, после пожара и ухода из дома. Душа ее переполнена тревогами, никакой другой человек не смог бы объяснить их так, как она сама. В жизни ее все начиналось из прошлого. С Архипом надо поговорить… До того, как появилось это желание, пришлось вспомнить о жизни с Силантием, со свекровью, вернуться к тем дням, когда не было ничего, даже надежд.
Что же Архип? С ним не спрячешься в доме, где от людей и всего мира занавешены окна. Счастье не придет к ним в это уединение. А если и придет, то усохнет после первой же ночи, потонет в слезах и закоченеет перед молчаливой мужской гордостью.
Трудно с ним. Силантию — лишь бы она была. Сотник Коваленко со службы ушел, если бы она согласилась ехать с ним на хутор. А вот Архип… Она боялась его непреклонности, страдала оттого, что он не отдает ей всего себя, и в то же время любила его за то, что он не весь был с ней, а где-то хлопотал о другой жизни. Катерине вдруг стало ясно, что вчерашние тревоги подрубили ее глупую женскую гордость и изменили ее отношение к Архипу…
Дрова разгорелись, сквозь щели чугунной плиты блеснуло пламя. От него стало уютнее в Пашкиной холостяцкой хате. «Даже и не завтра, а сегодня я должна разыскать Архипа, — подумала Катерина. — Все остальное — лишнее…»
Послышался далекий гудок паровоза.
— Вот он и приехал… — прошептала Катерина, уверенная, что это Архип дает о себе знать.
Она быстро стала одеваться.
Пашка проснулся от шума, поднял бледное, осунувшееся лицо:
— Куда ты?
— Люди, должно, пожарище растаскивать пошли.
— Нужно оно нам…
— А что нам нужно?
— Не знаю.
Он, видимо, отоспался, набрался сил, да вот не мог понять, что происходит и почему Катерине надо торопиться.
— Пойдешь? — спросил Пашка.
— А чего ж, все тебя соборовать?
— Не помер еще.
— Только и радости, что не помер.
Пашка обиженно глядел на нее. Где-то у него, выспавшегося и ободрившегося, вдруг вспыхнула досада, что Катерина видела его слабым и болящим.
— Неизвестно, как люди на тебя посмотрят.
— Не пугай! вдруг озлилась Катерина. — Греха я не чувствую. Грех — за ягненка, а не за убитого волка! Семен сам себя погубил. Всю жизнь скалился на людей, никого не жалел. В меня стрелял! К черту его, чтоб смерть его легла печалью па мою душу!
— Дело твое… — пробормотал Пашка.
Катерина вышла на улицу, прислушалась. Зимняя рань — безмолвна. Со стороны шахты доносилось шипение паровоза. Не задерживаясь, она пошла туда. Подсушенный морозом снег сыпуч и тяжел для ходьбы. Дьявольская зима, навалилась рано, в самую пору, когда удлинялись ночи. Время первой смены пришло, а сумерки еще держатся, спит, припушенный инеем и снегами, поселок, белый, молочный дым, валящий из труб, не виден за низким синеватым туманом.
Катерина не застала Вишнякова на шахте — он ушел на пожарище. Она поговорила с Аленой.
— Муки в доме — на один день. Плохо тем, у кого детишки.
— Может, привезут откуда?
— Самим надо возить.
— Вишняков паровоз пригнал, — сообщила Алена.
— По деревням надо податься.
— Кони нужны. А вчера, слышь, сотник на своих взмыленных как балашманный гнал. В самый раз, когда пожар начался. Или боялся, что его варта горит. Вот у кого кони!
Катерина промолчала. О сотнике не хотелось говорить. С тех пор, как он приставал к ней и убил Гришку Сутолова, она не могла его видеть. Степенность утратил, лицо дышало каким-то боязливым ожиданием. Приказа об уходе, видимо, не было, и он не знал, как уйти из поселка, не нарушая законов службы. Беспокойство за себя сделало его угрюмым, нервным и пугливым.
— Пойду и я на пожарище, — сказала Катерина, непременно желая встретить Архипа, пока па него не навалились дела.
Она заметила его возле лощины. Бледный, ссутулившийся, растерянный. «Трудно ему, — вздохнула Катерина. — Мало своего несчастья — еще и людское, все перенеси, до каждой слезиночки, и никому не сознайся, что душенька болит у самого, хоть криком кричи… Нет теперь Семена, — делил он нас. Да и я будто притомилась в разлуке…»
Пожарище наполнилось гулом приглушенных голосов. Очистившееся от облаков небо поднималось сказочно голубым дымом над бескрайними снегами за поселком. Прозрачный воздух впервые за много дней открыл степь до припушенных снегом терновников. И особенно черно темнел среди ясности нового утра пепел сгоревших складов.
Вишняков, подняв плечи и наклонив голову вперед, направился в поселок.
Катерина не решилась идти за ним.
Рядом оказался Петров.
— Здорово, землячок, — сказала она отрывисто.
— Здорово, ответил Петров, — взглянув на нее исподлобья. — Одинешенька ходишь?
— А с кем же мне ходить?
— Это верно, ходить тебе не с кем, — с намеком на вчерашнее сказал Петров.
Он дернул рукавом по запотевшему лбу, подцепил ногой головешку.
— У, сколько нагорело!
