Катерина твердо глядела на него. «Не зря предостерегал Пашка, — подумала она. — Не знает Петров, как со мной положено говорить… Все представляется так, как в драках бывало, — убили, а можно было и не убить. Трудно привыкнуть к войне между своими».
— Чего ж сотника не привела? — спросил Петров задиристо, не желая пасовать перед бабой. — Говорят, он затушил разведенный тобой огонь.
— Не хочет, упирается.
— Может быть, с тобой страшно.
— Чего это?
— Баба ты с зубами.
— Многих ли закусала?
— Одного достаточно.
— Жалко урядника?
— На кой ляд он мне сдался! Туда ему и дорога! А вот сотник, видишь, упирается. Заставила б забыть про зубы, кусочком сахару поманула.
— Сама позабыла, какой он на вкус, сахар.
— Ну, ить другой бы сладостью привлекла.
— Не вижу резона.
— То-то и оно!
— Он, окромя службы, ничего не желает понимать.
— А ты в оченьки загляни. Там заключено то, что службе не подвластно.
— Вражеская он сторона.
— То-то и оно! Велика ли морока для смазливой бабенки на свою сторону перемануть. Зубы тебе мешают.
— Мани сам, если зубов пет!
— Я поману, а уже того не будет, что было. Все с чего-то начинается. Тебе честь отдана — подпальщиков казнить.
— Дурак ты, прости меня господи!
Катерина отошла от Петрова. Он еще что-то проворчал ей вслед. Она не слышала, догадываясь, что не похвалу. Пашкина правота подтверждалась. Катерина знала, что бывает между людьми, — даже на пожарище не решатся говорить о подпальщике, если он уже покойник. Коротка у народа мстительная память, судить умеет только сгоряча, а когда отходит, суд ему становится противен.
…Вишняков добрел пустырем по глубокому снегу до штейгерского дома. Голову туманило. То представлялось унылое пожарище, то побитый, преданно глядящий Фатех, то мальчонка с коркой хлеба в масле, то вспыхивала надежда на лучшие времена — ведь на шахтных подъездных путях стоял под парами паровоз, то опять забирала тоска, когда он вспоминал плетущуюся по снегу Арину. Голод пугал. Не замечая поклонившейся Калисты Ивановны, он прошел в свою комнату.
— Были б руки — молоток найдется, чтоб кому подковать, — сказал он, не заботясь о смысле сказанного, а только желая ободрить себя чем-то.
Дверь открылась, показалась Калиста Ивановна.
— Вы что-то говорили? — спросила она угодливо.
«Ишь, признавать стала службу», — подумал Вишняков, соображая, что бы ей приказать.
— Говорил… Надо нашлепать одну важную бумажку. Сейчас я не могу сказать какую, — погоди чуток.
Калиста Ивановна скрылась. А он стал ожесточенно тереть лоб, стараясь придумать, какую бумажку написать. Никакие бумажки не шли в голову. Все написано-переписано — помощи трудно ждать.
Вдруг он вспомнил, зачем просил у Пономарева не один, а два паровоза, — один будет приписан к Громкам, а второй можно отправлять на другие станции. Янош, должно быть, успел проверить вагоны, стоящие в Казаринке в тупике. Надо их немедленно загрузить углем и отправить в Тулу, согласно полученной телеграмме.
— Эй, там! — позвал Вишняков.
Он не мог решить для себя, как обращаться к Фофиной крале: по имени и отчеству — велик почет, а без отчества — трудно, поскольку имя какое-то неправославное, — и кричал по-всякому: «Эй!», «Кто там есть?», «Давай сюда!». Калиста Ивановна откликалась на зов.
Дверь бесшумно открылась.
— Напиши такую штуку, — проговорил Вишняков, еще и не видя Калисты Ивановны: — «Харьков, товарищу Артему. Уголь Тулу отправлен. Добыч держим…»
— Добычу, — поправила Калиста Ивановна.
— Давай и так… «Добычу держим. Просим помощи деньгами и материалами. Председатель Казаринского Совета Вишняков».
Калиста Ивановна повторила продиктованное, как это привыкла делать, когда диктовал Феофан Юрьевич.
— Вот так, действуй, — махнул рукой Вишняков.
Но Калиста Ивановна не уходила.
— Еще что? — поднял на нее глаза Вишняков.
— О пожаре не надо?
Измученное лицо перекосилось, как от внезапной боли.
— Желаешь по всем проводам передать, что у нас склады сгорели? — свирепо сдвинув брови, спросил он. — Чтоб сам донской атаман возрадовался? Запрещаю всякие разговоры о пожаре! — стукнул кулаком по столу.
Калисту Ивановну словно ветром выдуло из комнаты. Она никогда не видела, чтоб Вишняков так сердился.
В коридор вошел Сутолов. Впервые за время работы в Совете Калиста Ивановна обрадовалась его приходу. Пусть между собой ругаются. От этих неотесанных грубиянов можно ожидать чего угодно.
Сутолов резким толчком открыл дверь. Вишняков даже вздрогнул, увидев, как он входит, по-бойцовски разведя руки. «Вот кто примется судить меня за пожар», — невесело подумал он, усаживаясь для долгого разговора.
— Здоров, — буркнул Сутолов.
— Здоров.
— Давно приехал?
— Говорили, наверно, — еще затемно.
— Я тоже на Лесной и в Громках был — патрулировали дороги.
— Плохо патрулировали, ежли урядник прошел в поселок, — упрекнул Вишняков.
Сутолов не ожидал упрека. Узнав о пожаре, он сам намеревался упрекать, требовать, а может, и обвинять Вишнякова в «измене делу революции». Ведь кому не известно, что по его приказу шахтеры больше о работе заботятся, чем об обороне? А урядника кто выпустил? А с Фофой кто недавно встречался?
