Она налила. Он забормотал что-то непонятное о жизни царей малых и больших царств, о том, что любой может стать царем, лишь бы «время его пожелало». Надежда слушала, думая, что в нечесаной голове есаула тоже сидит мысль о царстве, о том, что «время пожелает его», если удастся «приструнить это время». Руки с крупными шершавыми пальцами могли взять любого за горло. В жилах играла дурная сила дерзко помышляющего о власти над людьми. Только бы темный лес для такого царя, где и днем сумерки — не видать «ни гроба, пи рожи».
В первый же вечер он напился.
Она стянула с есаула сапоги и уложила спать.
В трубе иногда подвывало, извещая о том, что в «царстве» спящего «царя» бушует пурга, держится неприютный холод и заметает снегом пустынные дороги. Есаул лежал, подложив толстый кулак под щеку. Надежда посмотрела на валяющиеся «доспехи» — наган и шашку — и сама стала ладиться спать.
Вдруг ей послышалось, будто он плачет. Она подошла к нему:
— Ты чего?
— Все кончено, — промычал он в подушку.
В углу, под образами, горела лампадка. Над ней черным пятном темнел лик святого. Надежда подумала, не дошел ли он до желания помолиться о спасении души. Ведь такому зверюке не мешает лишний раз помолиться. А может, он и не знает, как это делается?
— Чего это кончено? — спросила она.
— Было… не вернется… — глухо бубнил он в подушку.
Плечи его задергались.
— Чего тебе? — присела она на кровать.
От него пахло потом и прогорклой сивухой.
— Поплачь, поплачь, полегчает, — говорила она, не понимая, зачем успокаивает его.
Черенков затих, уткнувшись лицом в подушку. «А ведь и жалко, — вдруг подумала Надежда, придвинувшись к нему ближе. — Чужая кровь, видать, жжет. Тоже был для кого-то мукой…» Пашка приучил ее к мысли, что человек, как звезда в небе, вспыхнет и погаснет; времени отпускается ему мало, не ограждай жизнь разными запретными кольями, жалей, если жалеется, люби, если любится, а стыд все равно слабее любопытства и человеческого желания. Надежда чувствовала себя утомленной. Она легла, положив руку на плечо есаулу.
Черенков заговорил отчетливо, как будто в полной памяти:
— Я три года, как один денек, в седле просидел. Под дымами скакал… Мне ничего не надо было. Порыбачить бы с год на туманной реке, с женой позоревать при закатной луне. Нет ни реки, ни жены. У многих есть, а у меня — нет. А я уже привык к тому, чтоб у меня все было. Мне среди людей последним жить никак нельзя. Не такой я породы, чтоб жить последним… Вернулся с фронта — гляжу, люди выделяют тех, которые помещиков лупят. Укокошил и я троих… В эсеры приняли… Глупо это все — митинги, собрания, партийная дисциплина. Разговор о свободе, а без старшего шагу не сделай. Землю езжай дели. Землю только между мертвыми справедливо поделишь… А они — о справедливости дележки между живыми. Вранье их справедливость! Что ни партиец, то и ангел, что ни бедняк, то и несчастен. Брехня! — возвысил он голос и потребовал: — Налей!
Она встала и налила ему стакан самогонки.
— Закусить дай…
Надежда поднесла кусок хлеба и огурец. Она ходила по комнате в одной рубахе, не думая, что, утомленный пьянством и дорогой, есаул будет смотреть на нее как на женщину.
Черенков выпил. Помолчал. Потом улегся па спину и снова заговорил:
— Я их всех!.. Обошел бы дома и пострелял, чтоб не обманывали людей. Люди веками жили в одном порядке, нечего их сбивать с толку. Им сильная власть нужна — никаких митингов. Власть для того, чтоб не придумывать другой власти… Паршивой овце завсегда сны снятся про небо, свежую траву… Волка она и в сны свои не пускает. А волк все едно есть! Без волка ничего не мыслимо! От него порядок и успокоение, что паршивые овцы не будут в степи барствовать!
— Чего ты против овцы? Пользы-то от нее больше, чем от волка!
— Дура!
— Откуда у тебя злость? — с любопытством спросила Надежда.
— Не злость, а понимание, чего человеку надо.
— Волками заселять степь — человеку не надо.
— Хватит еще на наш век, — стаями жили, стаями и будут жить!
— Люди говорят другое.
— Я тем людям головы долой! — вскричал он, вскакивая.
В сумраке она увидела светлые, неопределенного цвета глаза. «Как у дьявола», — подумала Надежда.
Черенков поймал ее за руку.
— Постой!.. Есть еще что сказать…
— Наговорил уже, хватит, — рванулась Надежда.
— Боишься меня? — хрипло прошептал он и улыбнулся.
— А леший тебя знает, что ты еще придумаешь…
Она не боялась того, что случалось у нее раньше с другими. Ее страшила неизвестность сближения с ним.
— Ничего не придумаю…
— Пусти, чего уж так, — сказала она, бледнея.
Он с силой дернул ее к себе, навалился, прижимая к подушке. Надежде казалось, будто он вдавливает ее в грязь: Она закричала. Потом умолкла и забыла о страхе.
…Теперь Черепков заставил ее ехать в Сапетино.
— Привезу обратно, если заскучаешь, — пообещал он, указывая на наган.
Надежда знала, что он не шутит. Смерть ее уже не страшила. Принять бы ее сразу, не так, как от того зверя, которому и неохота жрать зайца, да забавно глядеть на выкатившиеся от страха заячьи глаза.
— Хозяйство на кого оставлю?
— Никто пальцем не тронет!
