— От кого придут бабы? От Казаринского Совета! Кто их направил, кто инструкцию давал? Казаринский Совет! Советская власть! Как у тебя Пашка-телеграфист служит, так они не должны служить. Пашку я военным судом и расстрелом настращал. На линии связи таких хлыщей мы держать не можем!
— Да где же нам других набраться?
— Чего не знаю, того не знаю.
Вишняков пожал плечами. Трифелов умен. Насчет создания привычек и новых порядков хорошо говорит. Но не все учитывает, как случается в жизни. Не будь Пашки, кто бы на телеграфе сидел? Не снаряди сани с углем, откуда продуктов дождешься?
— Вартой почему не интересуешься? — спросил Вишняков, решив, теперь окончательно, что Трифелов явился учить его уму-разуму.
— Жду, пока ты скажешь.
— Держится особняком… Было время, я ее побаивался. Теперь вижу — никакой связи с командованием, забыл про нее Петлюра.
— К ним прибыло пополнение?
— Ходит один по поселку, вольнонаемный.
— Тебе с ним не приходилось говорить?
— Некогда.
— Ты ведь любопытный, находишь время для встреч с разными людьми.
— Не пришлось с этим. А что тебе? — насторожился Вишняков.
— Да так, ничего, — уклонился от ответа Трифелов. — Планы-то какие ваши?
— С тобой страшно говорить про планы, — улыбнулся Вишняков. — У тебя все по науке…
— За тобой тоже больших глупостей не наблюдается.
— А все же есть? — колюче поглядывая, спросил Вишняков.
— Давай, давай, говори, что собираетесь делать с. производством, с военными делами…
Это уже прозвучало требованием доклада. Про военные дела и производство надо говорить одновременно. Иначе как расскажешь о сокращении смен на шахте и о создании шахтерского отряда самообороны, о времени, как его надо понимать? Время переплелось-перепуталось, не разберешь, где война, а где только страх перед ней. Вишняков побледнел от волнения. Доклад, конечно, можно сделать. Сказать не про один поселок, а про всю степь, про то, как заливается она белогвардейской ненавистью и вот-вот станет местом военных действий, затеваемых белыми генералами. Трифелов умен, книгочей, знает науку торговли и умеет подсекать заковыристыми вопросами. Ему постоянно должен видеться не один дом, не один поселок, а степь, люди в степи, печаль и надежда в их глазах, кровавые ссадины на ногах, отмерявших сотни верст в поисках спасения и счастья, тупая ненависть в очах хуторских мужиков и зловещий блеск сабель в их заскорузлых руках, и в то же время — жизнь! Жизнь, про которую не скажешь, что она проста, как душа ребенка. Не один дерзко заголил свою спину: бей, секи, но скажи, где моя правда! Иной, как Гришка Сутолов, по глупости отдал жизнь, не зная зачем. А Паргина Арина молится, считая, что бог всему голова. Другому кажется: пригрози народу — он утихомирится, разойдется по домам и будет жить, как жил тысячу лет до этого. А больше таких, которым бы биться, — только бы силы хватило одолеть врага в открытом бою, И у них грудь дышит, глаза ищут небо, а сердце иногда заходится печалью. Тоже — жизнь. Миллионы сейчас ютятся в притихших хатах России, сгребают крошки в кулак, курят до огня на губах самокрутки, прячут детишек в погребах и спрашивают у каждого прохожего, как у пророка: что дальше будет? Ничего путного не будет, если без толку суетиться и думать, что новая власть только шашкой машет, а не пашет.
Революция дала свободу народу. Свободе не жить без ума и науки. Она во все свои жадные глазищи глядит на тех, кто желает сделать труд не только свободным, но и умным, кто стоит, стиснув зубы, отчаянно и дерзко перед белыми армиями, в душе своей носит не менее дерзкую и отчаянную мечту о том времени, когда умнее и лучше распорядится землей и заводом.
— Я ведь и правда что-то делаю не так, — сердито заговорил Вишняков под пристальным, молчаливым взглядом Трифелова. — Дитриха и Фофу принимал, может, из любопытства. Мы их привыкли ругать на всякий лад — кровопийцы, гады толстопузые. Однако у кровопийцев тоже что-то в голове есть, они умудрялись управлять промышленностью по всей России. Не забывай про этот ум. Одной руганью его не выбьешь. Они обещали помощь, а я видел белые руки, из которых не упадет милостыня. Если бы даже Дитрих и пожелал дать нам порожняк, он бы его не смог вытащить из калединских станций. Стало мне яснее и другое. Против нас, против всего Донбасса и его революционных шахтеров, против всего трудового народа России давно ведется наступление пострашнее того, с которым на нас готовится идти Каледин. Нашего брата желают взять голодом, холодом, безденежьем, разрухой. Запер я этого главнокомандующего голодом в трофимовской хате! Арестовать бы его, но для хода нашей войны с ним от ареста выгоды мало.
Вишняков подошел к столу. Доклад так доклад! От волнения у него пересохло в горле. Выпил залпом стакан воды. Взглянул на Трифелова, стоящего возле окна, — плечи вздернуты, правая рука под левым локтем, пальцы перебирают бороду, глаза задумчиво темнеют синими провалами, — черт-те о чем он думает? Но все равно надо досказать обо всем, как попу на исповеди.
