— Мы про жизнь обязаны думать! А слова утешные пускай у попа ищут. Если смерть надвинулась, утешным словом ее не отгонишь. Я сразу принял известие человека из Сапетина, как и подобает принимать командиру в данное время, — немедля готовиться к отражению натиска врага! А дисциплину я подтяну! Шуры-муры и анархия нам в этот момент ни к чему!
Он поправил ремень, деловито одернул кожанку, как будто собрался немедленно идти громить «шуры-муры» и «анархию». Будь другой случай, Кузьма тоже пошел бы за ним без всяких колебаний, но теперь он поглядывал на него с нескрываемым неодобрением. Если шахтеры узнают об отказе поговорить с посыльным Катерины, придется собирать митинг. А этот митинг неизвестно чем кончится. Сутолов хотя и жил на шахте, но по воспитанию не здешний, душой своей он не может понять, чем грозит отказ в помощи попавшему в беду товарищу. Под завалы, в шахтный огонь лезли, спасая друг друга. А казачий плен — небось тот же завал.
— Сомов сообщает, — сказал он тихо, — будто у Черенкова появился петлюровец из нашей варты и готов вывезти Катерину оттуда.
— Пускай вывозит! Я и его попытаю, как он там оказался. Нам жить тревогой об одном человеке нельзя! Нам иная статья получается — думай, как защитить общее дело. Заплачешь об одном — сотню потеряешь. Война, Кузьма! На войне армия не думает о выручке одного разведчика. Она на врага идет. Жалко разведчика. Да и трижды будет жалко упущенной победы. Вот как я думаю. Наши путя революционные будут усеяны трупами врагов и — своих тож. Умирая, мы побеждаем. Очи наши не должны наливаться слезами, когда они видят неминучую смерть. Брат мой Гришка под пулей дурь свою успокоил. Думаешь, мне легко было его хоронить? А что поделаешь?
Он развел руками, отворачиваясь к окну с заметной печалью. Кузьма следил за ним, гадая: по какому поводу он разговорился? Чтоб доказать, как мелко думать о спасении Катерины, когда вся Казаринка и вся революция в опасности? Или он — о неизбежности страданий для каждого человека?
— Сомов сообщил, — упрямо сказал Кузьма, — что петлюровец предлагает мену — он вывозит Катерину, а мы выпускаем на волю сотника.
— Да ты в своем уме! Разве о товаре речь? Нет и не может быть на это моего согласия!
— А я согласен.
— Ммда-а, — протянул Сутолов, нервно дергая ремень. — Соглашаешься, значит, отпустить заклятого врага, который через неделю соберет отряд и ударит нам в спину? Краснов клялся не вступать в бой на стороне контрреволюции. А я не верю Краснову! Я не верю в то, что у волка зубы повыпадают и он перейдет на печеные коржи!
— Твоя вера не должна питаться кровью замученных.
— Гляди-и! — погрозил пальцем Сутолов. — Сбиваешь меня на что-то другое. Я дальше тебя вижу. И согласия твоего не принимаю!
— Помешаешь или как?
Сутолов, нажимая на каблуки, сердито зашагал по комнате. С Кузьмой идти на окончательный разрыв — никак нельзя. Сдержаться тоже трудно. Тянут вишняковщину — договаривайся, терпи и выискивай пути поудобнее. А если нет таких удобных путей?! Все забиты камнями и уставлены белогвардейскими и петлюровскими рогатинами! Рассердившись, Сутолов все больше забывал, с чего все началось, и уже не помнил о Катерине. Он думал о себе и о своей правоте, о том, что ему виднее, как лучше и способнее вести бой за революцию. Все остальное — вздор.
Убедить Кузьму трудно.
— Если помешаешь, я к шахтерам пойду, — сказал Кузьма угрожающе.
— А они чего ж, против меня выскажутся? — вспыхнул Сутолов, но сразу же замолчал.
Ему вспомнилось, как Трифелов поучал его в истории с Вишняковым: «Всем ты подходишь для революционного бойца, и твердость у тебя есть, и непримиримость, и жизни тебе своей не жалко для дела революции, только забываешь, что мы не сами по себе, мы — трудового народа сердце». А вдруг шахтеры ему скажут то же самое?
— Договаривайся с Сомовым, как знаешь, — обиженно произнес Сутолов. — Только знай, что измены я не потерплю! Сам погибну, а на измену не соглашусь!
Сомов возвращался в Сапетино тем же путем — через Чернухино. Тянул он за собой сани с корзинкой извести, нужной ему для дела. Так было безопаснее, так его могли пропустить казачьи патрули. Как будто и ни к чему ему было отправляться в этот опасный путь. Жалко стало арестованной Черенковым бабы. Да и петлюровец дал красненькую — тоже беспокоится.
Когда Сомов подходил к Сапетину, была уже ночь. Небо все такое же чернильно-темное. На въездной дороге тихо, как всегда. О необычности сапетинской жизни говорили только освещенные окна дома управляющего и пугливый собачий лай. Шатаются от дома к дому казаки. Им невесело стоять на постое. Играют, наверное, в карты или пьянствуют. Дурное время дурно и проводится.
Пройдя боковой улицей, дальней от управленческого дома, он втащил сани во двор, а потом долго прислушивался и приглядывался, не караулит ли его кто в доме или возле сарая. Слава богу, никто, все тихо и спокойно.
Петлюровец явился вскоре после того, как скорняк условно пошумел пустым ведром во дворе. Пришел не один, а с усатым казаком. Петлюровец был под хмелем.
