Вишняков оживленно жестикулировал, зорко наблюдая за сотником. Для него сейчас было важно, станет ли сотник отрицать, что Каледин «дружественная сторона», и не связывался ли он по поводу убийства с калединцами.
— Было, пройшло, — уклончиво ответил Коваленко, которого интересовало все то же — чем все это ему угрожает?
— Ладно, пускай по-твоему! Прошло — для кого?
— Ты мне голову не морочь! — мрачно заявил сотник, отклоняясь к стенке и вовсе исчезая в тени — только глаза блестели.
— У меня дел своих хватает, чтоб еще тебе голову морочить! Мне надо знать: чего это «дружественная сторона» у тебя коней таскает? Может, между вами военные действия начнутся? Черенков ваших границ не признает! Сапетино, Лесная, Чернухино — ваши, а он туда ходит без вашего ведома. Как же так? Дружба — значит спроси, доложи, согласуй. Или вы ему не только коней, но и земли своей республики поотдавали?
Коваленко резко поднялся:
— Ты мне тут политику не загибай! Я тебя знаю!
— Знания твои к разговору нашему отношения не имеют, — спокойно продолжал Вишняков. — Мы можем донести нашему командованию, что у варты Украинской республики была стычка с разведкой карательного отряда. Твои могут спросить, по какой причине стычка. Не скажешь же ты, что шлепнул черенковского лазутчика с перепугу…
Сумрачно шевеля вздернутыми бровями, Коваленко ждал, что он еще скажет, догадываясь, что именно с этой угрозой Вишняков к нему и явился.
— Мне неизвестны приказы по вашим войскам. Думаю, насчет стрельбы в калединскую сторону — таковых не было. Худо тебе придется, сотник Коваленко!
— Я стрелял не в черенковского разведчика, а в конокрада!
— Съезди к Черенкову, объясни! Я его норов знаю, живо шашкой секанет. В его отряде, сформированном на территории Области Войска Донского, не может быть конокрадов. Это у нас, шахтеров, могут быть конокрады. А у них — святое воинство, а не сборище воров, посягающих на собственность Украинской республики. Смекаешь?
Сотник озадаченно водил глазами. С этой стороны получалось худо. Насчет конокрадства и речи заводить нельзя. «Тогда почему я его убил?..»
— Мне все равно, — сказал Вишняков, вставая.
— Обожди, — остановил его сотник. — Нам давно пора потолковать. Чего это
— все равно?
— Для меня и ты и Черенков — вражеская сторона, — сказал Вишняков, твердо посмотрев в лицо сотнику. — Черенков ждет приказа, чтоб напасть на Казаринку. А ты тож такого приказа ждешь… Только в этой войне новая причина появилась…
— Что за причина?
— Мне тебе не объяснить, — сочувственно вздохнул Вишняков. — Помнишь, в Тифлисе, при переходе, мы видали чистеньких конвоиров и еще поговорили: для кого война, а для кого пироги с маком. Армии выигрывают бои, а для того, кто пулю остановил, от этого выигрыша — никакого проку. Тебе тоже положено думать про свой выигрыш. Буча поднимется из-за Гришки Сутолова — тебе не будет выгоды от этой бучи.
— Тебе какая забота?
— Как же так? Мне надо определить, как пойдет следствие насчет убийства.
— В этом новая причина? — испытующе глядя на Вишнякова, спросил Коваленко.
— В этом, да не только в этом. Наши люди понимают — невелика всем вам радость стоять в шахтерском поселке. Ни себе, ни коню еды не раздобудешь — голая территория. Вам от нее никакой выгоды. Вокруг жизнь смутная, того и гляди шахтеры с обушками на вас пойдут. Командиры твоей армии здесь не появляются. Сидят в Киеве, а дальше — ни шагу. Шахтеры для них — народ чужой. Приходится вам сидеть, как на вражеской территории…
— Территория эта наша!
— Погоди! Так тебе говорят, что эта территория ваша. Об этом и мы слышим. Но тебе-то каждый день голову ломай, доколе здесь оставаться. Положено по справедливости заменять части, переводить с худшего места на лучшее, чтоб они могли отдохнуть. А замены — нет!
— Это тебя не касается! — перебил его сотник.
— Тебя-то это касается. Твоих людей — тоже тревожит. Нам все равно, кто на нас пойдет, Петлюра или Каледин. Мы будем стоять на своем, пока не добьемся свободы. Шахтерские отряды укрепляются и оружием и людьми. С нами справиться трудно. А еще год пройдет — никакая сила нас не одолеет!
— Снылась стрыжений вивци шэрсть кучэрява!
— Не спеши, Роман Карпович! Мне нет нужды тебе доказывать, какими дорожками пойдет наша победа. Ты можешь в нее и не верить. А ежли что, на кой черт она сдалась тебе, мертвому?
— Не стращай!
— О жизни я говорю! Нам нечего терять. Мы и на смерть пойдем. А тебе зачем смерть принимать, когда жить положено! У тебя хозяйство, достаток!..
— Замовкни! — крикнул Коваленко, потянувшись за наганом.
— Не спеши, — ответил Вишняков, тоже берясь за наган. — Ухлопаем друг друга, а дальше что? Черенков от рудника — в одном переходе. Сам знаешь, идет карать и устанавливать власть донского атамана Каледина. Не Петлюры, а Каледина! Ему твоя варта не помешает!
— С Калединым у нас договор!
— По договору он, выходит, оттяпал у Центральной Рады Макеевские, Чистяковские, Хрустальские рудники!
— Разом будем наводыть порядок!
