— Гляди, порядок будут наводить без тебя! Донской атаман не приглядывается, где чья земля. На его знаменах — единая, неделимая Россия. Все остается как было, он идет с казаками, а у него в обозе царские прислужники и, может, сам царь. А царю нужна не Украина, а Малороссия. Гляди не промахнись, Роман Карпович!
— Порядок должен быть в государстве, — повторил сотник, опуская руки.
— Порядок порядку рознь!
— Ничего не знаю. Мое останне слово такэ: будэм службу нэсты, як нэслы.
Вишняков отошел к двери. Иного он от него не ожидал. Прояснилось главное, из-за чего решил посетить варту: никакой военной угрозы она пока не представляла, ни о каких согласованных действиях с Черенковым, чего он раньше опасался, не могло быть и речи. А самому сотнику после убийства Гришки Сутолова в Казаринке стало тревожно. И нечего отрывать силы, чтобы караулить варту. Задержится слишком — можно разоружить. Пороть горячку с разоружением пока не надо.
— Дело твое, — сказал Вишняков, уходя. — Послушай, однако, и мое последнее слово. С отрядом Черенкова мы примем бой. А в твои раздоры с ним вмешиваться не станем!
Вишняков ушел не попрощавшись.
Чувствовал он себя тверже. Пускай ревмя ревет Петров, с перепугу бесится, пускай Кузьма с опаской поглядывает на будущее, а Сутолов настаивает на мобилизации в отряд всего взрослого населения. Можно с ними и поспорить. Не одна Казаринка, вся революционная Россия сознает угрозу контрреволюции. В обращении Совнаркома сказано: «Нужно народное дело довести до конца». Уголь и снаряды для этого тоже понадобятся. Стало быть, уголь надо добывать, пока есть возможность. До последнего держаться и не закрывать шахту. Да и людям она нужна не только для заработка.
Сутолову он не сказал о встрече с сотником, понимая, как трудны были похороны.
В тот же вечер есаул Черепков допрашивал двоих — вернувшегося из Казаринки венгра Шандора Каллаи и перебежавшего в Чернухино кабатчика Филю. С венгром было больше мороки: черт те как с ним быть, когда у него — бумага от самого Богаевского, из донского правительства? Дал Черенков ему в провожатые Гришку Сутолова. Венгр вернулся, а Гришки нет.
— Где распрощались? — мрачно спросил Черенков.
— Плохо знаем, — бормотал Шандор, загнанно глядя в широкое лицо есаула. — Истен… бог свидетель…
— Обожди со своим истинным богом! — въедливо добивался Черенков. — Гришка в поселок вошел сам, так?
— Йа, йа! — кивал головой Шандор.
— Потом ты слышал выстрел?
— Йа, йа!.. Сотник стрелял.
— Кого сотник подстрелил?
— Нем, нем… — отрицательно качал головой Шандор.
Черенков, заскрипев зубами, отвернулся.
— Вестовой! — вскричал он, чувствуя, что не выдержит и прикончит венгра, не глядя на его охранные бумаги. — Этого уведи! Давай следующего!..
Подталкиваемый вестовым, Шандор поплелся, шепча что-то на своем языке. Черенков прошелся по комнате, уставленной тяжелой дубовой мебелью. Широкий покатый лоб его перерезала поперек глубокая складка, от чего лицо стало еще жестче.
— Надежда, — позвал он, — где ты там?
Дверь, ведущая на кухню, сразу же открылась, и на пороге показалась белолицая, чуть располневшая женщина.
— Чего вам? — спросила она.
— Не знаешь разве? — глухо сказал Черенков, не глядя на нее.
— Допрос ведь ишо будет, — попыталась она возразить не очень настойчиво.
— Перед тем можно выпить, — сказал Черенков и протянул граненый стакан. — Лей, не жалей! — попытался он улыбнуться.
Улыбка не получилась — рот оскалился, а глаза не смеялись. Тогда он, чтобы доказать свое доброе расположение к Надежде, похлопал ее ладонью по спине.
— Чай, не купленая, — увернулась Надежда.
Есаул выпил залпом и вытер рукавом гимнастерки потеки самогонки на подбородке.
— Дерзкая ты, — прохрипел он, борясь со спазмом в горле. — Пришлепну вот твово дружка.
— Дело нехитрое.
В ту же минуту дверь открылась, и на пороге показался подталкиваемый вестовым Филя. Ворот полушубка на четверть оторван. Сапоги испачканы. Ступал он неуверенно, как в деревянных колодках. Надежда слегка покачала головой, догадавшись, что Филя обморозил ноги.
Тяжело развалившись на стуле и пристально взглянув в вспухшее лицо кабатчика, Черенков спросил:
— Когда последний раз видел Григория Петровича Сутолова?
— Не припомню, право…
— А ты припомни! — рявкнул Черенков так, что и Надежда вздрогнула.
Чего мне врать, вашскородь… — пробормотал Филя.
— Соврешь — зарублю! Поставлю на дороге, и на всем скаку — р-раз! А потом собаки над твоей паршивой башкой выть будут. Собачьего воя не терплю. Тут уж пущай повоют! — кричал он, глядя на Филю неправдоподобно голубыми, остекленевшими глазами.
— Не пойму, про что вы спрашиваете.
— Молчать!..
Надежда приметила, что Черенков криком разъяряет себя.
— Ты явился с той стороны, должон был услышать про Григория Сутолова!
— Не слышал, господом богом клянусь…
— Врешь!
Глаза у есаула сверкали злым блеском. Он дернул за ворот гимнастерки, словно почувствовал удушье. Носком сапога часто застучал по полу, как будто решая, немедленно ли пристрелить кабатчика или еще обождать немного. Согнувшийся от страха Филя не мог смотреть в глаза есаулу.
