Катерина подняла голову, прислушиваясь. Несмотря на то, что она пришла на грязную работу, она была в чистой поддевке, подпоясанной розовым матерчатым пояском, в клетчатом платке и в такой же юбке. Опершись на лопату, она тихо улыбалась тому, как пленные поют и раскачиваются в такт песне. Рядом работала длиннорукая Алена. Она слушала пение и тоже посмеивалась: песня шутливо молодая, даже детская, а — интересно.
Катерина сделала несколько шагов в их сторону. Кодинский заметил это и позвал:
— Пани Катерина, прошам до нашого гурту!
— Боюсь к вам идти!
— Матка боска, чому?
— Вы скоро, наверно, в пляс пойдете. А мне страх тоже хочется поплясать!
— Албоз, пани? С вами — до смерти!
Кодинский пошел ей навстречу, зачарованно глядя в ее глаза. Катерина видела, как побледнели у него крылышки ноздрей, как задрожали и приоткрылись губы. «Совсем ошалели без своих паненок», — строго подумала Катерина.
— Танцолни, Катерина!
— Просим!
— Будите так добри, пани Катерина!
Кодинский сделал два шага и взял ее за руку.
— С ума посходили! — засмеялась она.
— Добре миесце для танку, — взволнованно прошептал Кодинский и крикнул: — Музыка!
Мирослав взмахнул лопатой, все загудели что-то наподобие «Краковяка». Мирослав кивнул головой Кодинскому и запел в такт по-русски:
Катерина, смеясь, пошла за Кодинским. Поющий чех напомнил ей пьяного попа из Чернухинской церкви — не побоится на цвинтаре затянуть греховные песни. А Кодинский вел ее, как важную даму, легонько пожимая пальцы и притопывая ногой. Пускай смотрят люди! Совсем ведь забудешь, как оно озоровалось когда-то!..
Они приблизились к пленным. Катерина заметила, как оглядывают они ее с ног до головы. В бараках, когда она там появлялась, кажется, никто так откровенно, по-мужски жадно, и не смотрел на нее. А здесь, видать, захмелели от танца.
— Небось про пироги часто мечтаете, — сказала она, останавливаясь. — Глазищи-то как у волков генварских!
— Так точно, пани Катерина, — со вздохом сказал Кодинский, — говорим про смачны пироги! — Он причмокнул яркими под засохшей пылью губами.
— Позвали бы — напекла! — подмигнула она обалдело глядящему на нее Кодинскому.
— Меджемен истен, — прошептал Янош.
— Чего это он? — сочувственно спросила Катерина.
— Богу молится! — ответил Кодинский.
Пленные окружили ее со всех сторон. Катерина прикрикнула на них с притворным возмущением:
— Кончились танцы! А на меня чего глядеть, будет время еще — повстречаемся! Да отверни ты свои глазищи, богу своему польскому лучше помолись!..
— Катька, вражину твою мать, не смущай немцев! — издали вскричал Кузьма.
— А тебе чего, копай! — ответила она, посмотрев в ту сторону, где работали шахтеры из Алимовой артели.
Вдали, за ними, она увидела медленно шагающего Вишнякова.
— Вот так, молись! — со смехом повторила она Кодинскому.
— Пани Катерина не слышала моей молитвы, — подступил к ней снова Кодинский.
— А чем твоя отлична от других?
— Моя лендит прямо в сердце!
— Нужно тебе сердце! Юбки с тебя хватит!..
— Дьявол, не баба! — покачал головой Кузьма.
— Здорова, силой балует, — сказала осуждающе Арина.
— А дьявол и не поселяется в немощи, — откликнулась Алена, — ему в силе сподручней жить!
Катерина слушала, уголком глаза наблюдая, как подходит Вишняков. Она еще издали заметила, что он как будто не в себе, — хмуро оглядываясь по сторонам, ищет кого-то, под ноги не смотрит и спотыкается. «Ох, революционер мой разнесчастный, — подумала она, как всегда, с болью об Архипе, — еле ногами плутает. Вот кому бы пирожков испечь да накормить хоть один раз за то время, как домой вернулся. Живет ведь неприкаянно…»
— Чи панн мни розумие? — наклонившись к Катерине, тихо спросил Кодинский.
Но она уже была далека от желания озоровать, помаячить на людях, задержаться среди пленных и подразнить этим Вишнякова.
— Никакого лешего я не розумию! — резко ответила Катерина и отошла в сторону.
Смешавшись с шахтерами, она вдруг услышала голос Сутолова:
— Вишнякову некогда лопатой орудовать. Он только что с Фофой и Дитрихом языком орудовал.
— Врешь ведь! — сердито сказал Кузьма.
— Чего мне врать? Поспроси у него сам.
Катерина повернулась на эти два голоса. Они умолкли. Кузьма зло швырнул лопату в отвал и пошел навстречу Вишнякову.
— Никогда не думал, что ты дойдешь до любезных разговоров с Фофой, — сказал он, перегородив ему путь. — Правда, что его только что в Совете принимал?
— Не только его, а и акционера-директора Дитриха, — спокойно глядя на Кузьму, ответил Вишняков.
