Послышались шаги, Злата вскочила, кинулась к двери и вернулась с Мартой. Я тоже поднялся, с удивлением разглядывая фройляйн Зунд, одетую как простая русская баба. Темная юбка, блузка в мелкий синий цветочек, волосы гладко зачесаны и собраны в «бабушкин кукиш» на затылке. На ногах — черные ботинки с пуговичками. И все это явно — не из гардероба хозяйки. Габаритами они не сильно схожи. Увидев меня, фройляйн Зунд бросилась было обниматься, но вдруг смутилась и покосилась на Злату.
— А вот теперь можно и чайку, — сказал я.
Хозяйка кивнула и удалилась. И тогда я сам обнял и расцеловал ее гостью.
— Сашья, Сашья, — бормотала Марта, осыпая меня ответными поцелуями. — Они… меня били, требуя сказать, с кем я связана, но я ничего им не сказала…
— Я слышал, что в карантине не бьют, — проговорил я, — а только заставляют смотреть на пытки.
— Да. Там не били, но меня не сразу туда увезли… Сначала — в гестапо.
— В чем они тебя подозревают? — спросил я. — Они сказали?
— Нет. Только ротенфюрер Франке спрашивал, почему я, подданная Великой Германии, спуталась с врагом? А когда я отрицала свою связь с партизанами, он кивал своему подручному и тот бил меня резиновой палкой. Не сильно, потому что ротенфюрер Франке, со смехом, сказал, что в заведении Каписта не любят избитых дамочек.
— В карантине тебя содержали в одиночке?
— Да. И регулярно водили в кинематограф.
— В кинематограф?
— Да. Комната со стеклом. А за стеклом — пыточная. Туда приводят заключенных из лагеря и истязают их. Стекло толстое и не пропускает звуков. Это у них называется «немым кино»… Но иногда они делают его «звуковым», приоткрывают специальную отдушину. И так — по несколько часов подряд. Я думала, с ума сойду. Эти вопли до сих пор стоят у меня в ушах…
— Ничего, милая, — утешительно бормотал я. — Теперь все позади.
— Как немцы могут быть такими свиньями?..
— Могут. И не только немцы, к сожалению.
— А вот и чай! — сказала Злата, внося поднос с чайным сервизом и сластями.
Следом за мамой пришел Фимка и присоединился к чаепитию. Марта смотрела на мальчугана с умилением, а он на нее — с недоверием. Наверное, слышал, как она говорит по-немецки, а ни с чем хорошим для этого пацаненка этот язык не связан. И я его понимал. Мне самому было бы легче, если бы фройляйн Зунд говорила по-русски, но мечтать не вредно. В разгар чаепития вернулся хозяин. Заслышав его голос, Злата вскочила и побежала встречать. А ее сынишка вдруг принялся чертить ложечкой по скатерти, будто хотел что-то нарисовать.
— Я вижу, что пришел вовремя! — потирая ладони, проговорил Серебряков.
Он уселся за стол и супруга поставила перед ним чашку на блюдце и налила чаю из огромного пузатого чайника. Положила в розетку малинового варенья и подвинула корзинку с выпечкой. Дормидонт Палыч благодарно кивнул и глазами показал на малыша. Злату молча сняла сынишку со стула и унесла из гостиной. Хозяин пристально посмотрел на гостью и та тоже поняла сигнал, поднялась и последовала за хозяйкой. Мы остались с бывшим сотником пластунского полка тет-а-тет. Отхлебнув чайку, тот вдруг спросил:
— А вы уверены, что этой женщине можно доверять?
И он мотнул головой вслед вышедшей из комнаты Марте.
— Вы о фройляйн Зунд? — все же на всякий случай уточнил я.
— Именно о ней.
— Почему?
— В тысяча девятьсот тридцать девятом году довелось мне побывать в Берлине на одном светском приеме. Кстати, устроенного по случаю заключения договора о дружбе и сотрудничестве между Рейхом и Советами. Прием как раз происходил в советском посольстве. На нем был сам Риббентроп и еще множество высокопоставленных немцев. Видел я там и вашу красавицу, Василий Порфирьевич. И не в одиночестве.
— А с кем же?
— Ей оказывал знаки внимания сам Вальтер Фридрих Шелленберг — бригаденфюрер СС, начальник шестого управления РСХА.
— Это еще ничего не значит, — гулко сглотнув слюну, проговорил я.
— Это значит, что они как минимум знакомы.
Я промолчал, угрюмо уткнувшись в чашку с недопитым чаем. Потому, что сотник Серебряков был прав. Знакомство с главой внешней разведки Рейха вряд ли может пройти бесследно. Останься Марта в Германии, возможно, это не имело бы значения, но она объявилась здесь, в оккупированном Плескау, сначала в качестве секретаря покойного графа Сольмс-Лаубаха, а потом, после некоторого перерыва, как служащая «Организации Тодта», заодно став любовницей некого Красного Вервольфа.
В компании оного она провернула ряд операций, за которые полагается только одно наказание — смерть через повешение. Ну или, для экзотики — под ножом гильотины, как окончили свои дни отважные немцы-антифашисты из «Белой розы». Точнее окончат, потому что сейчас, весной 1942, они еще живы. Если Марта Зунд, или как ее там зовут на самом деле, агент немецкой разведки, то все это время меня ведут сотрудники VI управления. И это в лучшем случае. В худшем — меня используют втемную.
