— Ясно, — кивнул я. — Но вы должны понимать и то, что немцы подсовывают вам эти журнальчики не ради удовлетворения вашего научного любопытства. Нацистам тоже нужна атомная бомба. Да и они уже над нею работают, но у них ограниченный запас расщепляющихся элементов и тяжелой воды. Неужели вы думаете, что они позволят вам просто так ковыряться в земле на оккупированной ими территории, не потребовав конкретного результата?
— Нет, я не настолько наивен, но ведь от находки первых доказательств наличия в здешних недрах урана и других радиоактивных руд до промышленной их разработки могут пройти годы. Надеюсь, немцы столько на нашей земле не продержатся.
— Да, у них есть не более двух лет, — сказал я, имея в виду, освобождение Пскова в 1944 году, — но ведь вы знаете, как они действуют! Построят секретный институт, секретный рудник и все это руками наших военнопленных, которых будут содержать в скотских условиях. Вы хотите быть причастны к зверствам, которые будут творится в лагерях при этом институте?
Галанин снял очки и принялся протирать стеклышки носовым платком.
— Я об этом как-то не подумал, — пробормотал он. — Я полагал, что мне выделят несколько геологов и группу рабочих для прокладки шурфов.
— Вы в руках Аненербе, Мирон Саввич! Эта организация соперничает с другими структурами Рейха за финансирование и влияние. У нее нет времени на церемонии. А это означает, что для проведения ваших исследований, профессор, вам дадут не кучку рабочих и пару геологов, а целую армию рабов! Ваша совесть этого не выдержит, и вы совершите какую-нибудь глупость, которая будет стоить вам жизни, а нашей, советской науке, потери замечательного ученого… Кстати, вашу жену фашисты тоже не пощадят.
— Что же делать, Василий Порфирьевич?
— Нужно изъять все, имеющиеся у ваших нынешних работодателей, материалы по радиоактивным рудам и сделать так, чтобы они в итоге поперлись по дорожке, которая заведет их в тупик.
— И как это спасет мою жену, а также мою научную и человеческую репутацию?
— Репутацию вашу спасет тот факт, что оказавшись во вражеских застенках, вы, советский ученый Галанин, ввели врага в заблуждение, пустив его по ложному пути. А что касается судьбы вашей супруги и вашей собственной, то это моя забота.
— Материалы можно уничтожить, — проговорил профессор, пожимая плечами. — Все они хранятся в одном сейфе и… в моей голове. А что касается того, чтобы завести Аненербе в тупик… Есть у меня одна идея.
— Вот, вы уже мыслите не как рассеянный ученый а-ля Паганель, а как настоящий разведчик, — одобрительно кивнул я. — Так в чем же заключается ваша идея?
— Видите ли, недавно мне дали для проведения химического анализа слиток золота. Я ведь все-таки геохимик…
— Слиток? — переспросил я. — А на нем была какая-нибудь маркировка?
— Да. Цифры. Семь ноль, три ноль.
Тот самый, который я дал Доминике. Неужто ее взяли при попытке перейти границу или даже раньше? А может, она с кем-то им расплатилась и новый владелец угодил в гестапо? Ладно, в любом случае, теперь сожалеть поздно.
— И что же показал анализ?
— То, что это не совсем золото!
— Вот как? А что же?
— Боюсь ошибиться, но это то, что древние называли орихалком, чрезвычайно ценившимся в античные времена. Есть мнение, что орихалк — это сплав меди и цинка, но…
— Для сплава меди и цинка он несколько тяжеловат?
— Я так и понял, что вы держали в руках тот слиток, — откликнулся Галанин. — Вы верно подметили проблему. Потому что, кроме золота, слиток содержит семьдесят процентов иридия.
— Если я не ошибаюсь, такой слиток еще дороже золотого?
— Я не знаю, какова его коммерческая стоимость, но вы правы — это весьма дорогой металл.
— Хорошо, но как это связано с нашей проблемой?
— Я сделаю заключение, что иридий, из которого на семьдесят процентов состоит слиток — местного происхождения, и что он сопутствует залежам руд радиоактивных металлов. В общем, я найду, как это обосновать. В конце концов, они мне сами показали письмо, якобы адресованное мне Владимиром Ивановичем. До сего момента я запирался, что знаю что-либо о радиоактивных рудах в здешних краях, но после получения сего послания, сделал вид, что раскаиваюсь в своем упорстве. Я ведь узнал почерк княгини Шаховской, хотя она и старалась выдать данный автограф за руку академика Вернадского… Вот на основании этого письма я и разовью свою фантастическую концепцию.
— Замечательно, только делайте это быстро.
Я поднялся. Галанин — тоже. Посмотрел на меня сверху вниз, проговорил, смущаясь, как школьник:
— Если увидите Марью Серафимовну, передайте, что я очень ее люблю.
— Обязательно! — сказал я. — И еще — то, что вы скоро увидитесь.
