На всякий случай, я заслонился все еще дергающимся трупом полицая. Через пару минут из щели показалась вихрастая голова юного диверсанта. Он чуть было опять не шмальнул из своего «вальтера», когда я отшвырнул мертвяка, но увидев знакомый силуэт в полумраке ночи, опустил ствол. Мотнул головой, приглашая меня в подвал. Я быстро нырнул за ним в кромешную тьму. Понятно, заслышав полицаев, которые, наверняка, топали, как слоны, ребятня погасила свет.
— Не бойтесь! — сказал предводитель шайки малолетних. — Это свои!
— Уходить надо отсюда, дружочки мои! — обратился я невидимым пацанам и девчонкам.
— Мы не можем, — подал голос Васятка. — Нюрка…
— Что⁈ — выкрикнул я.
Папочка, ты плишел? — слабым голоском отозвалась девчушка.
У меня отлегло от сердца. Жива!
— Я здесь, доченька! — отозвался я. — Да зажгите вы уже свет!
Чиркнула спичка. Трепещущий огонек поморгал и вытянулся в пламенную нитку — кто-то из ребятни подпалил фитилек коптилки. Я кинулся к Нюрке, закутанной в мое пальто. Сразу понял, что дело плохо. Лоб у малышки был сухой и горячий, как утюг, а губы потрескались от жара.
— Что с ней?
— Не знаю, — откликнулся Жэка. — Температура и озноб. Тиф, наверное.
Я сгреб крохотное тельцо девчушки, завернутое в большое пальто.
— Так! Бросайте все и на улицу! — скомандовал я. — Там стоит машина, садитесь в нее. Никаких больше подвалов.
Ватага бросилась к выходу. Я обратился к ее вожаку:
— Женька, возьми Нюрку и отнеси ее в машину. Я скоро!
Он взял у меня горячий даже сквозь плотную ткань пальто сверток и двинул за остальными. А я вернулся к щели, затащил сквозь нее трупы полицаев в подвал, предварительно сняв с пояса эстонца две немецких гранаты на длинной ручке. По очереди сняв с нижней части рукояток колпачки и дернув за шнур, зашвырнул гранаты в подвал. Один за другим раздались два глухих взрыва и из щели выбросило клуб вонючего дыма вместе с ошметками какого-то хлама. Все, пусть теперь ищут «верных, храбрых, послушных стражей нового порядка».
Бегом бросился к «Опель Адмиралу», заднее сиденье которого было забито до отказа. На переднем пассажирском сидел Жэка с Нюркой на коленях. Троим места не хватило. Я открыл багажник, показал пальцем — лезьте. Пацаны забрались в багажник, я вернулся за руль и мы поехали. Ребятня вела себя тихо, понимая, что ночью в комендантский час не стоит привлекать внимание патрулей. Так что добрались мы вполне благополучно. В доме сотника Серебрякова нас, оказывается, ждали. Видать, Злата предупредила своего благоверного. Была натоплена печь и нагрета вода. Нюрку сразу перенесли в детскую.
— Бедняжка, — вздохнула хозяйка, глядя на исхудавшую девчушку, которая то ли уснула, то ли впала в забытье. — Я ее сейчас раздену, оботру спиртом, но нужен доктор. Он живет через два дома от нас. Как выйдешь — направо.
— Сейчас приведу, — сказал я. — А завтра с утра привезу продукты на всю ораву. Лекарства.
— Еще одежда нужна. Видишь, какие они все оборванные.
— Понял. Подумаю.
— Дормидонт Палыч говорит, что на складах Центросоюза может оказаться детская одежда и обувь.
— Хорошо. Спрошу у него!
И я вышел из детской. В доме Серебрякова стоял гвалт, как на детском утреннике. Ребятня стояла в очереди в ванную, откуда доносился плеск и радостное уханье. Соскучились, видать, беспризорники по теплой воде и мылу. Я выскочил из дому, повернул направо, миновал два дома и решительно постучал в окошко третьего. Вскоре в нем затеплился огонек. Приотворилась форточка и сердитый бабий голос осведомился: «Кто там?». Я сказал, что мне нужен доктор. «Пройдите во двор!» — последовал ответ.
Во дворе меня встретила та самая баба в ночнушке и пуховой шали, накинутой на плечи. Проводила меня в дом и велела ждать на кухне. Вскоре появился мужчина в брюках и нательной рубашке, босой.
— Кто заболел? — спросил он, присаживаясь на лавку и натягивая носки.
— Девочка лет шести— семи.
— Что с ней?
— Сильный жар.
— Далеко?
— Нет, через два дома от вас.
Он кивнул. Надел ботинки, зашнуровал их. Баба принесла ему пиджак и докторский саквояж. Одевшись, доктор жестом пригласил меня следовать за ним. Мы вошли в дом Серебрякова. Увидел толпу ребятишек, врач покачал головой, но ничего не сказал. Я проводил его до детской, а сам разыскал Дормидонта Палыча. Сотник явно был не восторге от нашествия беспризорных. Сидел за столом и угрюмо посасывал водочку. Утешать его я не собирался. Все равно, раз уж намылился в Штаты, пусть хоть что-нибудь сделает для Отечества. Впрочем, хорошая новость для него у меня тоже была.
— Хочу вас обрадовать, Дормидонт Палыч, — сказал я.
— Уже! — пробурчал он. — Всю жизнь мечтал стать содержателем детского приюта.
— Золото, которое я привезу вам, не просто золото.
— А что же еще?
— Это сплав золота и иридия, металла более дорогого, чем золото.
— Что ж, и на этом спасибо.
— Злата Яновна говорила, что на складе Центросоюза может оставаться детская одежда и обувь, — сказал я.
— Может, если не растащили, — проговорил сотник. — Немцы туда свозили одежду, отнятую у заключенных местных концлагерей, чтобы потом все скопом отправить в Германию.
