Ружья, револьверы, шпаги, топоры, палки со стуком падали, а голоса стихали. Люди тесно прижимались друг к другу, взгляды были опущены, на лицах блуждали взволнованные улыбки.
Хотелось снова повторить те глупые, наивные слова: «Мир — это мы». Но Рейн не сказал их. Он просто смотрел на народ — его народ?
Улицы города по-прежнему перекрывали баррикады, но за ними уже никого не было. Люди молчаливо сновали вперёд-назад — то ли присмиревшие, то ли ждущие нового повода.
Лиц напоминал Рейну зверя, которого впервые спустили с поводка. Он не знал: убежать на волю, поверив в неё, а может остаться в будке? Броситься на прежнего хозяина, или вовсе перегрызть глотки всем двуногим? Рейн и сам чувствовал себя таким же зверем.
— Никто не знает, что делать, — сказала печальная Антония утром, рассказывая о настроении в городе.
Подтверждение её слов чувствовалось во всём. Гвардейцы, полицейские, как и прежде, патрулировали улицы, но, завидев большое скопление людей, переходили на другую сторону. Церковь отменила субботние службы. Практики впервые не получили задание. Заводы встали, и весь восток точно уснул. Одни только торговцы не упускали своего шанса и уже вовсю предлагали необходимое, то и дело произнося заветное «Тен».
Даже дворец превратился в просто здание — уже потерявшее лоск, покрывшееся копотью, со стенами, пропахшими гарью. В саду ещё крутилась стража, но и та скорее была на месте по привычке, а не из-за настоящего дела.
Рейн прошёл по дорожке, затем — по пустым коридорам. Он слышал шаги и голоса слуг, но те старались не попадаться ему.
Та часть дворца, которая окнами выходила на площадь Яра, радовала глаз и одновременно пугала: Дом Совета превратился в покореженные, обожженные руины, почти сравнявшиеся с землёй. Огонь неведомой силы сжёг здание дотла, а вместе с ним — членов Совета. И одну девушку, о которой вряд ли кто узнает.
Рейн долго стоял перед пепелищем — пока часы не пробили четыре, и не пришла пора явиться на последнее заседание Народного Собрания. Он всё стоял, всматривался в оголившиеся камни, а между ними видел остатки дерева, стеблей и цветов. Наверное, всё-таки земля оказалась сильнее пламени, сильнее многого.
После того как Дом Совета сгорел, Рейн сам приказал собраться во дворце. Королям там больше не жить, так пусть же вход будет открыт для каждого. Теперь — только так.
Он на несколько секунд замер перед дверью, ведущей в тронный зал, как прежде замирал, входя в Чёрный дом. Сюда он заходил, будучи инквизитором, королём, революционером. С Астом и без него. Для коронации и тихой ненависти к Совету, для громких слов народу и открытого вызова шестёрке, а сейчас — для завершения всего этого.
Одёрнув чёрный жилет и коснувшись спрятанного револьвера, Рейн открыл резные двери. Ещё секунду назад слышались голоса, но они быстро смолкли, и больше двух сотен пар глаз уставились на него.
Члены Народного Собрания сидели на стульях в несколько рядов и напоминали оркестр, который ждал своего дирижёра. Большая часть сняла традиционные одежды: ни чёрно-белых нарядов церковников, ни зелёных — торговой гильдии, ни судейских мантий, и даже учёные убрали свои золотые цепи. Это были уже не те великие и благородные киры, а растерянные, усталые и потрёпанные люди, просто люди.
Но часть ещё верила в старый порядок. На это указывала не только одежда, но и взгляды, лица — казалось, они вот-вот раскричатся, достанут оружие и сами превратятся в ту разъярённую толпу, готовую растерзать любого, кто выступит против.
Рейн не сдержал ухмылки. Что же, пусть попробуют. Он не чувствовал себя ни королём, ни сыном благородного рода, ни даже инквизитором, но чётко знал, что ему есть что сказать и показать этим людям. Пусть засунут свои чертовы слова куда подальше, его слова всё равно будут громче. Он знает, ради кого говорить.
Рейн посмотрел на Нелана, сидящего в ряду инквизиторов — тот кивнул с уверенной улыбкой на лице.
Пока Народное Собрание пожирало взглядами, Марен П-Арвил, пришедший в неизменной фиолетовой мантии, поклонился и громко произнёс:
— Мы приветствуем вас, король Рейн Л-Арджан, и ждём вашего слова.
— Убийца! — тут же послышалось со стороны церковников. — Ашевское отребье!
— Изменник! — поддержал кто-то из гвардейцев, но голос прозвучал вяло. — Ноториэс!
Рейн вздохнул. А слова всё те же. Старый мотив, повторённый множество раз. Он уже не вызывал раздражение — Рейн полюбил эту мелодию. Она была правдивой, только не каждый понимал её.
— Инквизиторский пёс — это добавьте! — раздался насмешливый крик с ряда инквизиторов.
Рейн встретился взглядом с Энтоном Д-Арвилем. Серые глаза улыбались, губы искривились в усмешке. Что, бывший хозяин надумал переметнуться на сторону псов? Рейн решил, что ещё поговорит с Д-Арвилем — надо закончить давно начатую службу, но пока пусть бегает рядом.
Зал заговорил: одни — с одобрением, другие — с пренебрежением, а третьи — с усталостью. Рейн молчал, чувствовал, что пока не стоит начинать.