Рейн ещё раз вздрогнул. Он уставился сначала на Коли, затем на груду камней. Оба «Яра» умерли. Один бог ушёл, тот, что молчал и услужливо давал силу каждому, кто просил. Остался другой, более громкий и яростный, который не даст, проси-не проси — только за поступки, а не за слова.
— Отмена церковного налога! — раздался в толпе крик.
Его сразу подхватили:
— Долой Совет! Долой Народное Собрание!
— Нам не нужна Церковь!
— Равные обязанности — равные права!
— Нас больше не заткнут!
Нелан встал рядом, положив ружьё, и крикнул:
— Так и будет! Король Рейн распустит Народное Собрание…
— Ну и что потом? — сразу перебили его десятки криков. Вверх снова взметнулись сжатые кулаки.
Нелан сделал шаг и уверенно заговорил:
— Власть перейдёт Революционному Комитету. Вместе с вами, — он вытянул руки, указывая на толпу. Та ответила недоверчивыми взглядами и кривыми усмешками. — мы выберем власть из каждого сословия. Настала новая эпоха, и теперь мы все будем равны и свободны.
— Давно пора! Революционный Комитет! — послышался голос сбоку от кого-то из учёной гильдии. Стоящие рядом с ним поддержали его криками, но их быстро перебили возгласы остальных.
— Обманщик! — послышалось. — Мы знаем, из какого ты рода! Убирайся к чертовому Совету!
В Нелан полетел камень. Он пошатнулся, по лицу потекла кровь, но Э-Стерм только ближе подошёл к народу.
— Я не скрываю, из какого я рода. Мы все не выбирали, кем нам родиться. Ре-Эст — такая же клетка. И я вместе с вами говорю: к чёрту Совет! Я отказываюсь от своего рода и имени. Мне не нужна такая жизнь. Но нужна та, в который мы все сражаемся бок о бок за свою свободу, за свои права! И теперь власть переходит в руки Революционного Комитета, до тех пор, пока не будут проведены всеобщие выборы!
Рейн дотронулся кончиками пальцев до клейма и ударом ноги сшиб аналой.
Он ведь знал, что ни черта толпа не хотела слушать про все эти комитеты, собрания, советы. Это были обычные люди, которые не умели делать мир, но безумно хотели жить в нём. Так безумно, что даже забыли, кто они, и превратились в зверей, на миг поверив, что обрести свободу и права можно, только отобрав их у других. Он и сам когда-то успел в это поверить.
— Ладно, чего вы хотите? — крикнул Рейн. — Дальше всё крушить и убить всех? А разве это даст свободу слова, равные права? Отменит церковный налог или снизит количество рабочих часов? Разве это революция? Нет, бойня!
По толпе прокатился рокот. Задние ряды напирали на передние, те вплотную подобрались к возвышению. Рейн чётко видел их взгляды — то ли с ненавистью, то ли с жадностью.
— Я сказал однажды: «Революция — это я», и я верил в эти слова. Но когда увидел, что произошло в Чёрном доме, сразу отказался от них. Мне было страшно, я не хотел верить, что могу быть причастен к тому, как растерзали инквизиторов.
Толпа зароптала, точно и она была ни при чём — услышала о чужом поступке, открестилась от него и осудила.
Рейн заговорил громче:
— Но я был причастен, ещё как. А ведь начинал я с веры, как и вы — думал, делаю что-то для себя, своей семьи, друзей. Даже для королевства! Да, я правда в это верил. Но меня попытались сломать, а вместе с этим сломали всю веру. Осталась только жажда мести. И, прикрываясь словами «Мне же нечего терять», я действительно шёл на многое. И вы тоже. Но я понял, что встал ровно напротив Совета — вроде бы не на одной стороне с ним, а всё равно с такими же ужасными поступками, словами и мыслями. Разве это могло быть правильным? Нет, и теперь я хочу отказаться от слов «Революция — это я». И если вы говорите себе то же, поддержите меня. Пусть теперь будет новое: «Мир — это мы».
Рейн знал, что слова могли прозвучать наивно, а ещё — глупо. Зато искренне, не как у Совета, а искренности обычно прощали многое. Слова были его единственным оружием — единственным, с которым он мог выйти против разъярённой толпы, не боясь снова сделать шаг к хаосу.
С задних рядов послышались крики:
— Пожар!
— Дворец горит!
— Нет, Дом Совета!
Рейн повернул голову к поломанным окнам. Над домами полыхало яркое зарево, поднимаясь всё выше и выше. Горел самый центр Лица, а вместе с ним..?
Вытянутая карта могла указывать и на победу, и на поражение — Рейн не знал, но ему оставалось только разыграть её.
— Совета больше нет. Инквизиция пала. Церковь повержена. И я — Рейн Л-Арджан, король Кирии, обещаю вам: завтра я распущу Народное Собрание, а после сниму с себя корону. Больше не будет ни государей, ни советников. Теперь будем мы.
И толпа вновь взорвалась криками, она наседала, подбираясь всё ближе, высоко тянула руки — уже не с яростью, но ещё с решимостью и требовательностью.
Рейн потёр клеймо и бросил револьвер на пол. Он больше не хотел говорить, только смотрел на людей — на каждого поочерёдно: на измученных рабочих, испуганных торгашей, жмущихся друг к другу учителей, врачей, судей, не верящих самим себе гвардейцев, инквизиторов и церковников, на усталых женщин, детей и стариков. И все они — израненная Кирия.