«Мы тоже», — пронеслась мысль, но произнести вслух Ката не смогла. Она видела разъярённые, жаждущие глаза Вира и, словно кролик перед удавом, не могла ни сказать, ни шевельнуться.
Вир подтянул её к себе, больно ухватив за бедра, и тогда девушка закричала.
— Что, передумала? — ещё более яростно прошипел он.
Ката попыталась оттолкнуть Вира, но его стройное, гибкое тело оказалось до безумия сильным, он крепко прижимал её к кровати, одной рукой надавливая на запястья, а другой шаря по телу вниз, вверх, влево, вправо — с каждым сантиметром всё больнее и больнее.
Перед глазами появился образ мужчины в красивом тёмно-синем костюме, который, увидев Кату, просто улыбнулся, предложил отдохнуть, а сам взялся за книгу. Наверное, того мужчины на самом деле никогда не существовало. Она выдумала его, как выдумывала себе принца каждая девчонка в борделе, чтобы не сойти с ума, переходя из одних жадных липких рук в другие.
— Нет! — прокричала Ката. — Прошу! Вир!
Он сорвал с неё тёмную блузу, штаны, и руки потянулись вслед за одеждой, но мужчина не дал шелохнуться. На какой-то крошечный сантиметр он отстранился и с безумным взглядом, с горечью в голосе произнёс:
— Я же тебе верил! У меня была только ты!
«А ты — у нас», — сил, чтобы сказать, осталось ещё меньше.
Вир потянулся к ремню на своих брюках. С рук исчезла тяжесть, Ката дёрнулась, пытаясь отползти, но ноги уже не слушались.
Вир схватил её, надавил на плечи и губами прижался к родинке над грудью.
Так делали все, кто был там, в Орно, а ещё в Инции, Эрнодамме и других городах Лёна, куда её отправляли. Все: молодые и старые, худые, толстые, косые, красивые, белые, чёрные, желтокожие. Все, у кого были липкие жадные руки, которые она так долго пыталась забыть.
— Вир… — выдохнула Ката с надеждой, самой безумной надеждой — она же так долго верила ему, в него, так не может…
Вир сделал быстрый резкий рывок, затем двинулся медленно и плавно, как с любимой женщиной, будто ничего до и не было — но лишь на пару секунд.
«Лаар Семиликий», — воззвала Ката, но никто не откликнулся, как никогда не откликался на её сотни и тысячи просьб, каждый день, в течение четырёх лет — и ещё сегодня.
Вир двигался грубо, быстро, хватаясь за волосы, шею, руки, грудь. Ката закрыла глаза, стараясь отгородиться от боли, от этих чужих неприятных прикосновений, от запаха, окружавшего со всех сторон.
Она уже не понимала, кто был над ней — а Вир ли? Воспоминания и явь сплелись в единый тугой комок.
Так же унизительно, как в первый раз, когда чернокожий купец из Нангри заставил опуститься перед ним на колени. Так же больно, как после встречи с губернатором Лёна, отстегавшим плёткой. Так же страшно, как за проступок быть проданной сразу троим. И также обидно, как узнать, что единственный, кого посчитала другом, оплатил ночь, чтобы сделать брату подарок на день рождения.
Вир дёрнулся последний раз, потянул за волосы, заставляя выгнуть спину, и отстранился. Ката отползла от него и вцепилась в простыню.
— Можешь идти, спасибо, — послышался холодный голос Вира.
«Идти», — это простое слово отозвалось болью в каждой клеточке тела. Раньше оно всегда означало свободу — может, всего на пару часов, но всё-таки, а сейчас звучало, как самое страшное в мире проклятье.
Ката на негнущихся ногах встала и проковыляла к одежде, раскиданной по полу. Вир потянулся к тумбе у кровати, что-то взял и бросил. Монеты со звоном ударились о пол, прокатились и упали.
Девушка не сдержала дрожи.
Все эти минуты были в тысячу раз длиннее всех минут на Лёне, а каждое прикосновение — больнее прикосновений. Но и там, и тут не было ничего хуже момента, когда давали деньги — и грязнее его.
Ката потянулась к белью, штанам, блузе, но шнурки и застежки плохо поддавались дрожащим пальцам. Девушка взялась за плащ, нащупывая маленький кинжал, спрятанный в подкладке.
Нет, у неё не было сил. Она — не воин. Она зря вышла на эту битву, и теперь могла только трусливо отползти с поля боя.
С ещё большей дрожью Ката прижала к груди плащ и посмотрела на Вира. Пока она возилась, он уже успел одеться и снова стоял со спокойным лицом, в хорошо сидящем костюме — тот самый «профессор», которого слушали все они, слушали и верили.
— Я больше вас не увижу, — сказал Вир.
Это был не вопрос, а приказ, смешанный с угрозой. Он положил ладонь на ручку двери, нажал на неё, та стала открываться…
Эта битва не должна быть проиграна. Слишком многие в ней полегли — вера, честь, гордость.
Ката запустила руку под плащ и взялась за рукоять — короткую, шершавую на ощупь. Она ещё раз взглянула в карие глаза Вира, затем быстро выхватила кинжал и резким движением ударила в шею, туда, где была артерия — он сам рассказал, куда надо бить.
Маленькое лезвие вошло не глубоко. Вир дёрнулся и потянул к Кате руки.
Эта битва не должна быть проиграна. Она — шаг к спокойствию.
Ката вытащила кинжал и ударила вновь, затем ещё раз. Кровь забила фонтаном в такт сердцебиению, в такт хрипу и стону.
Эта битва не должна быть проиграна. Каждому в ней платить за то, что позволил довериться, но потом это доверие извратил, оплевал и обесчестил.