Теперь, глядя на себя в зеркало, я уже не так тосковала по своему прежнему лицу. Какой смысл? Его не вернуть. Сколько бы я ни лечилась, лицо никогда не восстановится полностью. Это было сродни потере близкого человека или болезненному разрыву отношений. Я прошла несколько стадий: от отрицания к гневу, от гнева к приятию. Я повторяла себе, что многие люди оказались в худшем положении, чем я. И все же скучала по своей прежней красоте. Случались неудачные дни, когда макияж не ложился, как следует; или я примеряла красивое платье и вдруг понимала, что на ком-нибудь другом, не изуродованном, оно смотрелось бы лучше; или горячие бигуди обжигали ухо… Тогда я взрывалась. Я заливалась злыми слезами и думала, что если бы знала о нападении заранее, то весь день перед этим наряжалась и любовалась бы собой. Я нанесла бы изысканный макияж, накрасила губы ярко-красной помадой и насладилась бы каждым мгновением, стараясь насмотреться на себя еще красивую.
В начале апреля 2010 года мы с мамой опять полетели в Стамбул на второй курс лечения с использованием стволовых клеток. В день приезда мы пошли в местный ресторанчик пообедать и долго говорили, чего уже давно не делали. Я впервые рассказала ей о галлюцинациях, которые мучили меня в больнице, — хотя, конечно, утаила самые ужасные моменты. Я подумала, что мама и так настрадалась, незачем расстраивать ее еще больше.
— Вы с папой, пожалуй, лучше всех понимаете, через что мне пришлось пройти, — сказала я.
— Никто не знает этого так, как ты сама, Кэти, — плакала мама. Мы протянули друг другу руки через стол. — Ты очень храбрая, мы так гордимся тобой!
Пока на следующее утро меня везли в операционную, я шептала короткую молитву. Мы написали ее вместе с медсестрой Элис много месяцев назад, когда я лежала в палате интенсивной терапии. «Господи, прошу Тебя, направь руку врача и помоги мне проснуться. Не дай умереть под наркозом».
А несколько часов спустя я проснулась в послеоперационной палате, и мама отвезла меня в гостиницу. Все еще слабая, в полудреме, я лежала на диване и смотрела Си-эн-эн, как вдруг услышала женский плач в соседнем номере. И тотчас на меня накатили воспоминания. Кожа покрылась мурашками, сердце бешено стучало в груди, я вспомнила, что чувствовала, когда была во власти Дэнни. Как я хотела, чтобы кто-нибудь услышал меня и пришел на помощь! Я снова ощущала запах его пота, чувствовала, как он всей тяжестью наваливается на меня.
— Мам, там что, бьют какую-то женщину? — крикнула я. — Может, позвонить администратору?
— Я пойду послушаю у двери, — сказала мама, выходя в коридор. Я сидела, сжавшись от страха, пока она не появилась на пороге.
— Все в порядке, Кэти. Женщина просто смеялась, — успокоила она меня, и я расплакалась. Но не от страха — от злости. Я злилась, что даже спустя два долгих года Дэнни все еще наводит на меня ужас. Мистер Джавад и целая плеяда других врачей, как хирургов, так и терапевтов, старались вылечить шрамы на моем теле. Но как насчет шрамов на моей душе? Они все еще там, в глубине, как бы я ни пыталась игнорировать их. И эти шрамы самые глубокие. Я думала обо всех женщинах с такими же невидимыми шрамами, о тех, кто прячет свою боль за улыбками. Я помню, как однажды ко мне на улице подошла женщина. Она со слезами на глазах пожала мне руки, и я тотчас поняла — ее тоже кто-то изнасиловал.
Со временем плохие дни случались все реже. В конце мая я рискнула прийти посмотреть лондонский марафон. Один из попечителей фонда, Рос, и мой брат Пол принимали участие в марафоне, чтобы собрать деньги для нашего дела. Я поверить не могла, что стою здесь, на улице, в толпе, и болею за них, подбадриваю криками. Пол в третий раз участвовал в марафоне — в первый раз я лежала в коме после нападения, во второй — еще боялась выходить из дому. А теперь кричала и махала руками, когда он пробегал мимо. Итак, был пройден еще один этап моей жизни. И в перерывах между бесконечными благотворительными встречами и операциями на горле я начала серьезно задумываться о переезде в Лондон.
— Ты уверена, что хочешь этого, Кэти? — нахмурился папа. — Ты же знаешь, что можешь жить дома столько, сколько захочешь? Ты можешь найти работу здесь, в деревне, и жить тихо и спокойно.
— Папа прав, — добавила мама. — Как ты справишься сама? Может, лучше останешься здесь?
Разумный подход. И все же я понимала, что переезд станет следующим моим шагом. Я просто должна это сделать, если хочу снова жить нормальной жизнью. Правда, тому была еще одна причина: в глубине души гнездился страх, что у меня осталось всего шестнадцать лет. По истечении этого срока Дэнни выйдет на свободу — и явится, чтобы расправиться со мной. Время идет, я должна стать сильной, чтобы совладать с тем, что может произойти.