Я всецело согласен со всем вышесказанным. Ведь, на мой взгляд, эта экзистенциальная подлинность и самобытность важна не только сама по себе, она также является и условием, необходимым для вхождения в надличностное, трансперсональное пространство, не отягощенное мифами, магическими ожиданиями или эгоцентрическими и этноцентрическими экзальтациями.
В.: Но трудам всех этих экзистенциальных писателей свойственно очень мрачное настроение.
К. У.: Да, это классическая обитель экзистенциального ужаса, отчаяния, тревоги, страха и трепета, болезни до смерти — именно по той причине, что вы потеряли все успокоительные и анестезирующие утешения!
Все это довольно верно, но, поскольку экзистенциалисты не признают никакой сферы сознания, которая была бы выше данной, они застревают в этом экзистенциальном мировоззрении, ограничивающем воспринимаемое ими рамкой своего горизонта.
Так что они в каком-то смысле считают за честь приятие этих пожухлых экзистенциальных кошмаров, совершаемое ими с ужасающей серьезностью. И если вы утверждаете, что существуют какие-то формы сознавания, выходящие за пределы экзистенциальной тревоги, тогда, мол, вы,
В.: Застревание в кентавре, отождествление с кентавром и его экзистенциальным мировоззрением — это же фаза слияния с вехой 6.
К. У.: Да. И эта экзистенциальная погруженность становится вашей системой координат, с которой вы соотносите всю реальность. Чем больше экзистенциальной тревоги вы показываете, чем сильнее вы способны издавать скрежет зубовный, подчеркивая безумие вселенной, тем более вы подлинны. Еще может помочь, если вы вобьете себе в лоб несколько гвоздей — это будет служить хорошим напоминанием. В любом случае никогда, слышите, никогда не позволяйте им видеть, что вы улыбаетесь, или же это обнародует вашу неподлинность и ненастоящесть.
Весь смысл экзистенциального уровня как раз и состоит в том, что вы пока еще не в надличностном, но вы уже и не всецело привязаны к личностному: все личностное измерение начало терять свой вкус, начало становиться глубоко бессмысленным. И, конечно же, тут нечему улыбаться. Что вообще хорошего в этом личностном — оно же все равно умрет. Зачем вообще в нем обитать?
Эта озабоченность
Но интересно и то, что кентавр по всем классическим стандартам должен быть счастлив и преисполнен радостью. В конечном счете это же интегрированная и автономная самость, как вы можете видеть на рис. 9.3. Получается, по всем стандартам эта самость должна все время улыбаться. Но она чаще всего не улыбается. Она глубоко печальна. Она интегрирована и автономна… и несчастна. Она вкусила все, что личностный мир ей мог предоставить, и этого оказалось мало. Мир теряет свою притягательность и становится плоским. Ничто из переживаемого более не приносит удовольствие. Ничто не удовлетворяет. Нечему больше следовать. Не потому, что она отказалась от этих привилегий, а именно потому, что она их триумфально достигла, вкусила и обнаружила их недостаточность.
И посему само собой получается, что душе особо-то и не до улыбок. Это душа, для которой все утешения стали горьки. Мир стал плоским именно в момент ее величайшего триумфа. Удивительное пиршество пришло и ушло, лишь белый череп остался скалиться на столе, безмолвно наблюдая за всем происходящим. Пир оказался эфемерным, даже в своем наиболее славном величии. Все, на что я мог когда-то навесить столько смысла, столько желаний и столько пылких надежд, — все это растворилось в воздухе, испарилось в какой-то странный момент этой долгой и одинокой ночи. Кому же мне петь песни радости и ликования? Кто услышит мои крики о помощи, тихо раздающиеся в эту темную и адскую ночь? Где же я могу обрести храбрость, чтобы вытерпеть удары мечей и копий, ежедневно ранящие мою плоть? И с чего бы мне вообще пытаться это делать? Ведь все и так рассыплется в труху, разве нет? И с чем же меня это тогда оставляет? Сражаться или сдаться — совершенно не имеет значения, ведь все равно мои жизненные цели тихо истекут кровью и испустят дух в агонии отчаяния.
Такова душа, для которой все желания стали несущественны, бледны и безжизненны. Это душа, встретившаяся лицом к лицу с бытием, и ее от него тотально и всеобъемлюще тошнит. Это душа, для которой личностное потеряло глубину. Это, иными словами, душа на пороге надличностного.
