Л. В.: И, говорят, это почти свело тебя с ума. Я слышала — да и ты подтверждал это, — что ты бился над этой проблемой почти три года. И за все это время ты виделся только с четырьмя людьми. Я знаю, к чему клонится твоя история, и это гениально. Но вначале это было совсем не очевидно.
К. У.: Боже, я расскажу. У меня сложилась репутация отшельника, но на самом деле я не такой. У меня сотни друзей и коллег, с которыми я часто вижусь. Но в те три года я и вправду превратился в отшельника. Роджер Уолш раз в год заезжал ко мне, чтобы проверить, всё ли в порядке. Он доктор медицины и философии. Он измерял мой пульс, чтобы выяснить, жив ли я до сих пор. Но за исключением Роджера и еще нескольких случайных визитеров я больше никого не видел. Чем я занимался? Смотрел на все эти холархии. Я изучал какую-то холархию, взятую из какой-либо дисциплины (это могла быть физика, лингвистика, или карты духовной медитации, или геополитика), и выписывал по одной из таких холархий на большом листе желтой линованной бумаги, вырванном из блокнота. Ну, знаешь эти желтые листы? Я разместил их все на полу своего дома. Там было больше 200 листов, и они покрывали буквально каждый сантиметр моего жилища. Каждый день я ходил по дому, смотрел на эти холархии, а потом читал о каждой из них. Так что я был до краев загружен информацией о них.
Л. В.: А что-то вроде прорыва для тебя, очень кинематографичного, произошло, когда ты сидел, окруженный всеми этими мыслями, работами таких же людей, как и ты, не желая исключать из рассмотрения какие-то идеи просто потому, что они чему-то противоречили, но стремясь найти способ выйти за пределы упрощенных перспектив, чтобы прийти к более сложным.
К. У.: Да, верно. И первый прорыв было довольно просто совершить, но он все равно оказался весьма полезен. Ведь он показал мне, что есть способ согласования всех этих явлений. Сначала я осознал, что примерно половина из этих холархий описывали вещи, которые вы можете увидеть при помощи внешних органов чувств. Они относились к таким областям, как физика, биология, химия, нейрофизиология, системы органов, экологические сети, экономические способы производства, формы технологического развития и т. д. В общем, все то, что может зафиксировать фотоаппарат или видеокамера (то, что я назвал внешней перспективой, или взглядом извне). А другая половина холархий касалась внутренних реалий, которые нельзя увидеть во внешнем мире. Органы чувств не могут их зарегистрировать, их не зафиксируешь при помощи фотоаппарата или видеокамеры. Это такие явления, как внутренние психологические реалии, или сознавание и сознание, или эмоции, например любовь, ненависть, злость и зависть, или такие явления культуры, как мировоззрения, морально-нравственные правила или духовные убеждения и т. д. (в общем, внутренняя перспектива, или взгляд изнутри). Разумеется, большинство дисциплин, убежденных в существовании внешних реалий — областей, которые относились к первой половине изучавшихся мной холархий, — часто постулируют, что внутренние реалии — не реальные: мол, это черные ящики, которые нельзя увидеть с помощью органов чувств, так что наука неспособна с ними соприкоснуться. А следовательно, они не подлинно реальны, не представляют собой настоящее знание.
То, что половина всех этих холархий касалась внутренних реалий, было бы поразительно, если бы вдруг выяснилось, что это и вправду фантазии или иллюзии. Если бы это было так, это значило бы, что примерно половина наших академических дисциплин занимается только иллюзиями. Такая позиция не казалась мне продуманной, и я решил, что не буду делать слишком поспешных выводов. Лучше буду воспринимать их как нечто очень реальное и весьма важное.
Л. В.: И каким был второй твой прорыв?
