Это можно сравнить с тем, как желудь вырастает в дуб. Дуб не является другой картиной того же самого неизменного мира, присутствующего в желуде. Дуб имеет в себе совершенно новые компоненты, которые отличаются от всего, что можно найти в желуде. У дуба есть листья, ветви, корни и так далее, и ничего из этого не присутствует в действительном «мировоззрении» или «миропространстве» желудя. Разные мировоззрения создают разные миры, задействуют разные миры, а не являются просто одним и тем же миром, рассмотренным с разных сторон.
В.: Я понимаю разницу, однако звучит и вправду занудно. В чем именно значимость этого различия?
К. У.: Оно невероятно важно, ведь во многом это и есть великий водораздельный хребет, отделяющий модернистский (современный) и постмодернистский (постсовременный) подходы к знанию. И нам стоит учесть эту экстраординарную революцию, развернувшуюся в человеческом понимании.
И в самом деле, просто невозможно продолжить беседу на данные темы без того, чтобы не обсудить судьбоносные различия между современными и постсовременными подходами к знанию. Но все не настолько сухо и скучно. Во многом это даже представляет собой ключ к обнаружению Духа в постсовременном мире.
В.: Что ж, вы говорили о модерне и постмодерне…
К. У.: Слышали ли вы обо всех этих подходах к знанию — так называемых новых парадигмах?
В.: Ну, только то, что, похоже, все стремятся заполучить новую парадигму. Или новые парадигмы, во всяком случае.
К. У.: Да, в общем,
Как бы мы ее ни называли, данная парадигма теперь считается безнадежно устаревшей или, по крайней мере, серьезно ограниченной, и все страстно жаждут заполучить новую, а следовательно, постсовременную парадигму — или парадигму пост-Просвещения.
Однако, для того чтобы понять, что представляет собой парадигма постмодерна, или постсовременности, нам необходимо понять того зверя, которого пытаются ею заменить.
В.: Нам нужно понять фундаментальную парадигму Просвещения.
К. У.: Да. И фундаментальная парадигма Просвещения известна как
В.: Вот почему это называется парадигмой репрезентации.
К. У.: Да. Карта может быть реальной картой, или теорией, или гипотезой, или идеей, или схемой, или концепцией, или некоего рода репрезентацией — в общем, своего рода картой объективного мира.
Все основные теоретики Просвещения, неважно, придерживались ли они атомизма, холизма или же какого-то промежуточного воззрения, — все они подписывались под этой парадигмой репрезентации, под убежденностью в существовании одного-единственного эмпирического мира, который можно терпеливо картографировать при помощи эмпирических методов.
И, пожалуйста, помните следующее: считался ли мир атомистическим или холистическим, совершенно не имеет значения. Все они пребывали в согласии относительно самой парадигмы картирования.
В.: Но что же неправильного в парадигме репрезентации? Я имею в виду, что мы все время именно этим и занимаемся.
К. У.: Суть не в том, что она верна, а в том, что она попросту очень узка и ограниченна. Однако сложности с парадигмой репрезентации имеют весьма тонкий характер, и потребовалось очень много времени — на самом деле несколько столетий, — чтобы осознать, в чем же состояла проблема.
Есть много способов обобщения ограничений парадигмы репрезентации — идеи, что знание, по сути, состоит в создании карт мира. Однако самая простая проблема с картами заключается в следующем: они упускают из виду самого картографа. Совершенно игнорировался тот факт, что сам картограф мог привносить что-то в картину!
В.: Все это отражение и картографирование оставило без внимания самого картографа.
